[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XII. Дружба с Белинским

Около пяти лет длилась дружба Тургенева с Белинским, и только смерть великого критика в 1848 году оборвала ее. Благодаря близости с ним Тургенев вошел в круг петербургских литераторов и стал одним из активных сотрудников "Отечественных записок", а затем в 1847 году и обновленного "Современника".

До знакомства с Белинским литературная деятельность Тургенева носила более или менее случайный и несколько дилетантский характер. Белинский заставил его взглянуть на писательское дело по- иному.

Авдотья Панаева рассказывает в своих воспоминаниях о том, как однажды "досталось" Тургеневу от Белинского в 1843 году (то есть в самом начале их знакомства), когда Белинский узнал, что Тургенев считает унизительным брать деньги за свои сочинения и предпочел бы дарить их редакторам журналов.

- Так вы считаете позором сознаться, что вам платят деньги за ваш умственный труд? Стыдно и больно мне за вас, Тургенев! - корил его Белинский.

В дальнейшем Иван Сергеевич уже никогда не высказывал таких странных взглядов на писательский труд.

В семье ему прививали пренебрежительное отношение к литературной работе.

- Писатель... Что такое писатель? - говорила Варвара Петровна.- L'ecrivain ou gratte-papier est tout un. (Писатель и писарь - одно и то же.) И тот и другой за деньги бумагу марают... Дворянин должен служить и составить себе карьеру и имя службой, а не бумагомараньем.

В сороковые годы, которые прошли для Тургенева под знаком дружбы с Белинским, он становится литератором и даже журналистом, тогда как прежде был только поэтом.

С 1843 года на страницах "Отечественных записок" появляются его критические статьи и рецензии, в которых он выступает как литературный союзник Белинского.

Работа в журнале приучила Тургенева относиться к писательству как к труду, как к профессии, и впоследствии он сам уже старался привить молодым писателям именно такую точку зрения: "Я надеюсь умереть литератором и ничем другим быть не желаю..." - писал Иван Сергеевич в 1855 году. Льва Толстого он 'настойчиво убеждал в необходимости стать профессионалом писателем, занять место "у станка".

На возражения Толстого он отвечал: "Вы были бы правы, если б, предлагая Вам быть только литератором, я ограничил значение литератора одним лирическим щебетаньем, но в наше время не до птиц, распевающих на ветке. Я хотел только сказать, что всякому человеку следует, не переставая быть человеком, быть специалистом... До сих пор в том, что

Вы делали, еще виден дилетант, необычайно даровитый, но дилетант; мне бы хотелось видеть Вас за станком, с засученными рукавами и с рабочим фартуком".

Цену общественному значению литературы он также хорошо узнал в школе Белинского, в кругу представителей передовой общественной мысли того времени.

Девизом великого критика, возглавившего движение писателей-реалистов гоголевского направления, была "социальность". Он часто говорил теперь, что не хочет блаженства, если оно не общее с "меньшими братьями" и принадлежит одному из тысяч. Будучи страстным поборником искусства для жизни, искусства социального, отвечающего насущным нуждам эпохи, Белинский видел в литературе одно из могущественных средств преобразования действительности.

Борясь с защитниками "искусства для искусства", эпикурейской поэзии и реакционного романтизма, отвлекающими читателей от острых тем и вопросов современности, Белинский ратовал за принципы народности и реализма, за поэзию полнокровную, насыщенную глубоким содержанием, понятную и близкую народу.

Ему не суждено было увидеть настоящий разворот литературной деятельности Тургенева - все самое значительное было создано писателем позднее, в пятидесятые-семидесятые годы.

Но в период становления художника, при переходе от поэтических опытов к прозе, к "Запискам охотника", близость с Белинским имела для Тургенева очень важное, решающее значение.

Она-то и положила начало глубокому внутреннему перелому, совершившемуся в сороковые годы в Тургеневе, когда существеннейшим изменениям подверглись не только его общественно-политические и эстетические взгляды, но и его нравственный облик*

У тех, кому доводилось сталкиваться в начале сороковых годов с Тургеневым, нередко оставалось какое-то двойственное, а то и просто отрицательное впечатление от него. Так, например, Герцен при первом знакомстве с Иваном Сергеевичем в 1844 году вынес заключение, что при всем своем уме и образованности - это "натура чисто внешняя", которой не чуждо желание рисоваться перед людьми. Более того, он показался Герцену даже фатом и Хлестаковым.

Конечно, это поспешное и ошибочное заключение было скоро отвергнуто самим Герценом, и, как только он узнал Тургенева ближе, между ними надолго установились дружеские отношения.

Но первое впечатление было настолько странным и резким, что Герцен не преминул поделиться своим разочарованием с друзьями, укоряя попутно Белинского в непроницательности и в неумении разбираться в людях.

Черты, подмеченные Герценом, не коренились в Тургеневе и впоследствии исчезли без следа. Однако в свое время он нередко удивлял окружающих некоторыми своими странностями. П. В. Анненков, поддерживавший на протяжении ряда десятилетий тесные отношения с ним, находил, что ключ к пониманию поведения юного Тургенева крылся в одной его тогдашней особенности, которую можно назвать стремлением к оригинальности. "Самым позорным состоянием, в которое может попасть смертный, - писал Анненков, - Тургенев считал то состояние, когда человек походит на другого. Он спасался от этой страшной участи, навязывая себе всевозможные качества и особенности, даже пороки, лишь бы они способствовали его отличию от окружающих".

Отмечали современники и другие слабости молодого Тургенева - привычку во всеуслышание рассказывать о своих сердечных делах и тягу к аристократическим знакомствам.

Вероятно, и от Белинского не укрылись слабые стороны в характере юноши, но это не помешало ему искренне полюбить его.

Белинский увидел не только богатые творческие задатки и огромный интеллект Тургенева. Он оценил и своеобразие его подхода к жизненным явлениям, основанного на тончайшем знании психологии и быта людей самых различных слоев общества. Роднила их и любовь к порабощенной родине, отвращение к крепостному праву, вера в лучшее будущее русского народа.

Общественные интересы Тургенева, его политические, философские и эстетические взгляды получили теперь новый, сильный толчок, вступили в новую фазу развития.

Мягкая и несколько пассивная натура, склонная к самоанализу, меланхолии и созерцательности, вошла в соприкосновение с горячей, страстной душой, способной к беззаветному увлечению, умевшей бескорыстно и сильно любить и ненавидеть.

Духовные искания Белинского в последний период его жизни были особенно напряженными и яркими. В ту пору он обрывал последние путы идеализма, мешавшие ему двигаться вперед. Его еще разъедали сомнения, когда он размышлял о сущности религии, о будущем устройстве общества, он хотел скорее найти истину, расставаясь с иллюзиями утопического социализма.

Тургеневу посчастливилось быть непосредственным свидетелем этих поисков истины. Вместе подолгу раздумывали и рассуждали они о самых важных вопросах, которые волновали тогда умы лучших людей эпохи.

Никто в России не мог бы в те годы глубже Белинского раскрыть Тургеневу подлинный смысл каждого явления и события, показать их причины, предугадать последствия, направить его сознание на верный путь.

Оценивая позднее значение деятельности своего незабвенного друга, Тургенев как раз по отношению к нему впервые употребил термин "центральная натура", что в понимании его означало общественного деятеля или писателя, стоящего наивозможно ближе к центру, к "сердцевине своего народа". Природа щедро одарила Виссариона Григорьевича эстетическим чутьём, ясностью взгляда, самостоятельностью мысли, бестрепетной смелостью и убежденностью.

Вот почему Тургенев с первых дней знакомства с Белинским проявлял безграничное уважение к авторитету великого критика и покорился его нравственной силе. "Он даже несколько побаивался его", - замечает Иван Панаев.

Любопытно, что и Белинский и Тургенев кратко определили характер своих встреч одним и тем же выражением - "отводить душу". Значение этих слов станет вполне понятным, если мы вспомним о том, как оба они воспринимали окружавшую их действительность.

 "А жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, 
 Такая пустая и глупая шутка!

Да и какая наша жизнь-то еще? - писал Белинский.- В чем она? где она? Мы люди вне общества, потому что Россия не есть общество. У нас нет ни политической, ни религиозной, ни ученой, ни литературной жизни. Скука, апатия, томление в бесплодных порывах - вот наша жизнь..."

Такой же острой горечью проникнуто было восприятие тогдашней действительности и у Тургенева. "Тяжелые тогда стояли времена, - писал он.- Бросишь вокруг себя мысленный взор: взяточничество процветает, крепостное право стоит, как скала, казарма на первом плане, суда нет, носятся слухи о закрытии университетов... какая-то темная туча постоянно висит над всем так называемым ученым, литературным ведомством, а тут еще шипят и расползаются доносы; между молодежью ни общей связи, ни общих интересов, страх и приниженность во всех, хоть рукой махни! Ну, вот и придешь на квартиру Белинского, придет другой, третий приятель, затеется разговор и легче станет..."

Поколение людей сороковых годов выдвинуло из своей среды даровитейших деятелей, отличавшихся необыкновенно высоким нравственным уровнем. "Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде..." - говорит Герцен в "Былом и думах".

Лето 1844 года Белинский и Тургенев провели на даче под Петербургом, неподалеку друг от друга: первый жил в Лесном институте, второй - верстах в пяти от Лесного, в Парголове, откуда каждый день приходил навещать больного Белинского.

Дни стояли погожие, и Они вдвоем часто гуляли в сосновых рощицах, окружавших Лесной институт. "Мы садились на сухой и мягкий, усеянный тонкими иглами, мох, и тут-то происходили между нами долгие разговоры..." - вспоминал Тургенев.

Кипение мысли не ослабевало в Белинском, хотя силы его были уже надломлены. Страстность, с которой он каждый раз возобновлял прерванную накануне беседу с Иваном Сергеевичем, увлекала Тургенева, но часа через два-три жаркие прения уже утомляли его, легкомыслие молодости брало свое - ему хотелось гулять, отдыхать или обедать, но только не рассуждать о "матерьях важных".Вот в одну-то из таких минут и были произнесены Белинским с горьким упреком слова: "Мы не решили еще вопроса о существовании бога, а вы хотите есть!"

Впоследствии Тургенев говорил, что на него особое влияние оказало не столько чтение статей Белинского, сколько беседы с ним. В той или иной мере оно давало себя чувствовать на всех этапах последующей творческой деятельности Тургенева.

Белинский внимательно следил за развитием его таланта. Почти все произведения Ивана Сергеевича, появившиеся в печати при жизни критика - поэмы "Параша", "Разговор", "Помещик", "Андрей", драматические сцены "Неосторожность", "Безденежье", первые прозаические опыты "Андрей Колосов", "Три портрета", "Бреттер", первые рассказы из "Записок охотника" - были так или иначе отмечены и рассмотрены Белинским в его статьях, рецензиях и обзорах.

В поэзии Тургенева Белинский ценил глубокую жизненную правду, оригинальность мысли, свободные переходы от лиризма к иронии, умение живописать природу. "Он любит природу не как дилетант, а как артист, и потому никогда не старается изображать ее только в поэтических ее видах, но берет ее, как она ему представляется. Его картины всегда верны, вы всегда узнаете в них нашу родную русскую природу".

Белинский относил Тургенева-поэта к числу немногих возможных наследников лермонтовской музы. "Автор "Параши", - писал он, - особенно замечателен тем, что по роду своего таланта и направлению поэтической деятельности более всех других русских поэтов (если у нас есть теперь поэты) приближается к новой школе русской поэзии, которая началась у нас Лермонтовым".

А в самом Лермонтове Белинский видел "истинного сына своего времени", на всех творениях которого "отразился характер настоящей эпохи, сомневающейся и отрицающей, недовольной настоящей действительностью и тревожимой вопросами о судьбе будущего".

Сказанное здесь о Лермонтове удивительно перекликается с тем, что говорил Белинский о Тургеневе-поэте, которого он также называет "сыном нашего времени", носящим в груди своей "все скорби и вопросы его".

Редко случается, что поэт с первых же шагов обнаруживает полную самобытность и независимость от влияний. В этом отношении и Тургенев не был исключением. Напротив, период его ученичества и становления, пожалуй, даже несколько затянулся. И хотя уже в "Параше" Тургенев нашел, казалось бы, собственные интонации, он в последующих поэмах резко изменил вдруг почерк и заново начал поиски тем и стиля.

Поиски эти шли в двух направлениях. С одной стороны, лермонтовские мотивы, его протест против пошлости окружающей действительности, его раздумья о судьбе молодого поколения ("Разговор"), с другой - гоголевская сатира, обличение помещичьей России, косности и дикости крепостного уклада ("Помещик").

Вторая поэма Тургенева - "Разговор" - совершенно не похожа на первую, она написана совсем в иной, обнаженно-публицистической манере, вообще-то и несвойственной ему.

Белинский положительно отозвался о замысле "Разговора", в котором выдвинута острая проблема отцов и детей, проблема молодого поколения, зараженного "апатией воли и чувства при пожирающей деятельности мысли". Но, по-видимому, в беседах с автором Белинский не скрыл от него, что в исполнении этой вещи далеко не все показалось ему убедительным и сильным. Да и формальная зависимость от лермонтовского стиха ("Мцыри") проступала слишком очевидно. Во всяком случае, Тургеневу отчетливо запомнилось, что вскоре после "Параши", которую Белинский перечитывал с наслаждением десятки раз, он уже как-то поостыл к его поэтической деятельности.

Впервые тогда явилось у Тургенева искушение "положить перо", прекратить литературную работу. Оно и позднее возникало у него не однажды под влиянием различных обстоятельств, но стремление к творчеству всегда побеждало. Победило оно и на этот раз.

Двое из молодых поэтов - Тургенев и Некрасов - обладали, по убеждению Белинского, и незаурядными критическими способностями. Поэтому он всячески стремился привлечь их к журнальной работе.

Разделяя основные взгляды Белинского на задачи современной литературы, Тургенев и Некрасов выступали в журнале "Отечественные записки" как его союзники в борьбе за новую, реалистическую школу в противовес старой, риторической.

Тургенев, восторгавшийся когда-то произведениями Бенедиктова, Кукольника и других столпов "романтизма", становится теперь их непримиримым противником. Он выступает с рядом статей, в которых высмеивает своих прежних кумиров и в противовес их риторической поэтике выдвигает принципы реалистической манеры письма, народности в литературе, требует простоты и ясности, близости к запросам эпохи.

Влияние Белинского явственно проступает уже в этих ранних критических опытах Тургенева: в рецензии на повести и рассказы Владимира Даля, в статьях о "Вильгельме Телле" Шиллера, о "Фаусте" Гёте, о трагедии Гедеонова "Семен Ляпунов". Мы находим здесь не только сходные решения некоторых общих вопросов, не только близость в выводах, но сталкиваемся иногда и с полным совпадением формулировок.

Имя Белинского было написано на знамени той "натуральной" гоголевской школы, к которой примкнул теперь и Тургенев и которая создавалась на обломках "романтизма", когда произведения Марлинских и Кукольников исчезли, как мыльные пузыри.

"Произведения этой школы, - говорит Тургенев, - проникнутые самоуверенностью, доходившей до самохвальства, посвященные возвеличиванию России - во что бы то ни стало, в самой сущности не имели ничего русского: это были какие-то пространные декорации, хлопотливо и небрежно воздвигнутые патриотами, не знавшими своей родины. Все это гремело, кичилось, все это считало себя достойным украшением великого государства и великого народа, а час падения приближался..."

К этому времени и относится начало прочного формирования литературных взглядов Тургенева и его эстетической концепции.

В его критических статьях не было той резкой определенности, какая свойственна статьям великого критика. Они не пронизаны тем общественным пафосом, который так характерен для выступлений Белинского.

На них местами лежит отпечаток некоторой недосказанности, либерализма и умеренности, они лишены подлинной политической страстности. Но при всем том видно, что молодому Тургеневу вовсе не чужды были вопросы, волновавшие Белинского.

"Нам теперь нужны не одни поэты, - писал он в рецензии на перевод "Фауста", - мы (и то еще, к сожалению, не совсем) стали похожи на людей, которые при виде прекрасной картины, изображающей нищего, не могут любоваться "художественностью воспроизведения", но печально тревожатся мыслью о возможности нищих в наше время".

Самому себе Тургенев отводил очень скромное место в "натуральной" школе. Те творческие задачи, какие он ставил тогда перед собой, показывают, что Иван Сергеевич успел сделать только первые шаги на подступах к реализму.

Сохранившийся от того времени листок намечавшихся им "сюжетов"* - это нечто вроде расписания упражнений в реалистической манере письма. Здесь темы лишь для легких очерков, эскизов и зарисовок петербургской жизни от Сенной и Толкучего рынка до Невского. Смысл этих очерков в точной и подробной разработке бытового фона. Подобные сюжеты были типичны для физиологических очерков.

* (Сюжеты.

(Описать.)

1. Галерную гавань или какую-нибудь отдаленную часть города.

2. Сеиную со всеми подробностями. Из этого можно сделать статьи две или три.

3. Один из больших домов на Гороховой и т. д.

4. Физиономия Петербурга ночью (извозчики и т. д.).

5. Толкучий рынок с продажей книг и т. д.

6. Апраксин двор и т. д.

7. Бег на Неве (разговор при этом).

8. Внутреннюю физиономию русских трактиров.

9. Какую-нибудь большую фабрику с множеством рабочих (песельники Жукова и т. д.).

10. О Невском проспекте, его посетителях, их физиономиях, об омнибусах, разговоры в них и т. д.)

Сюжеты остались неиспользованными скорее всего потому, что деревенский быт был ближе сердцу писателя, чем городской, и чутье реалиста подсказывало Тургеневу, на каком материале он сумеет создать не статические зарисовки, а полноценные художественные очерки и рассказы.

В период, предшествовавший началу работы над "Записками охотника", Тургенев выступил со статьей о рассказах одного из беллетристов "натуральной" школы, Владимира Даля. Она особенно интересна в том отношении, что здесь Тургенев впервые вплотную подходит к вопросам о народности в литературе, о реализме. Из статьи видно, что он различал народность писателя в высшем значении этого слова (как народны Пушкин и Гоголь, всецело выражавшие сущность своего народа) и в "ограниченном, исключительном смысле" (как был "народен" Даль). В произведениях этого писателя Тургенев видел не столько личный, своеобразный талант, сколько простое сочувствие к народу, родственное к нему расположение и обыкновенную наблюдательность.

Приступив в конце 1846 года к работе над "Записками охотника", Тургенев, может быть, ставил перед собою точно такую же скромную задачу писать с "натуры". Но сила таланта, непрестанное совершенствование мастерства решительно и широко раздвинули эти границы.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"