[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXIII. Инцидент с Гончаровым. "Накануне". Разрыв с "Современником"

Закончив роман, Тургенев стал собираться в Петербург.

30 октября он написал Фету, который в это время уже перебрался на зиму в Москву: "Пишу к Вам две строки, чтобы, во-первых, попросить позволения поставить у Вас на дворе на несколько дней мой тарантас, а, во-вторых, чтобы предуведомить Вас о моем приезде в Москву не ранее пятого или шестого ноября. До скорого свидания".

"Действительно, - вспохминал Фет, - 5 ноября не успели мы окончить кофею, как у нашего крыльца прогремел знакомый мне тарантас и в дверях передней я встретил взошедшего по лестнице Тургенева. Входя в отведенный ему кабинет мой, он сказал, что, оправившись с дороги, выйдет пить чай к хозяйке.

За чаем он был, чувствуя себя здоровым, весел и сказал, что сегодня никуда не поедет со двора, а усядется писать письма и будет обедать дома и разве вечером куда-нибудь сбегает. Когда через несколько времени я вошел к нему, то не узнал своего рабочего стола.

- Как вы можете работать при таком беспорядке? - говорил Иван Сергеевич, аккуратно подбирая и складывая бумаги, книги и даже самые письменные принадлежности.

За исключением С. Т. Аксакова, не выезжавшего из дому по причине мучительной болезни, кто только не перебывал из московской интеллигенции за три дня, которые провел он в нашем доме".

Между прочим, в Москве издатель "Русского вестника" М. Н. Катков просил Тургенева отдать "Дворянское гнездо" в его журнал. Но Тургенев отказался от предложения Каткова, не желая нарушать слово, данное Некрасову.

Приехав в Петербург, он все еще занимался окончательной отделкой романа. Наконец чтение "Дворянского гнезда" в дружеском кругу литераторов было назначено на 28 декабря.

Но читать сам Тургенев не мог, потому что сильно простудился и потерял голос. Он просил Анненкова заменить его на этот раз, на что последний охотно согласился.

Слушать чтение романа явились Некрасов, Дружинин, Писемский, Панаев, Боткин, Никитенко, Гончаров и несколько приятелей Тургенева не из писательской среды: И. Маслов, Н. Тютчев, М. Языков.

Чтение заняло два вечера и прошло с необыкновенным подъемом - все единодушно признали роман новой огромной удачей автора.

Петербургские писатели, слушавшие "Дворянское гнездо", собираясь после этого чтения на литературных обедах то у Гончарова (в канун нового, 1859 года), то у Некрасова (2 января), продолжали подробно и оживленно обсуждать новый роман.

Многие предсказывали Тургеневу, что его ждет овация со стороны читателей, но никто не предвидел, какой она примет характер по выходе журнала.

Впоследствии Тургенев и сам отметил в предисловии к романам, что "Дворянское гнездо" имело самый большой успех, который когда-либо выпадал на его долю.

Из последовавших многочисленных критических откликов значительный интерес представляют высказывания Писарева и Добролюбова.

В пору написания статьи о "Дворянском гнезде" Писареву было девятнадцать лет, однако его разбор романа отличался редкой зрелостью и самостоятельностью мысли, глубиной и мастерством анализа.

Он показал, что в произведениях Тургенева очень силен национальный колорит и велико всестороннее знание русской жизни, притом на книжное, а вынесенное из действительности. В "Дворянском гнезде", которое Писарев назвал самым стройным и законченным из созданий Тургенева, это знание, по мнению критика, выразилось особенно ярко.

Писарев указал, что "в положении главных действующих лиц, в самой завязке романа много горькой жизненной истины" и что тема "Дворянского гнезда" не могла не возбуждать в сознании передовых читателей протеста против понятий, принятых в обществе и освященных временем.

Уже в этой ранней статье критика отмечена главная особенность и своеобразие писательской манеры Тургенева, всячески избегавшего обнаженных приемов и грубо подчеркнутого задания.

Заключая свои рассуждения о романе, Писарев говорит: "Как истинный художник, Тургенев не мог и не должен был высказать свою мысль резко: он показал в личности Лизы недостатки современного женского воспитания, но он выбрал свой пример в ряду лучших явлений, обставил выбранное явление так, что оно представляется в самом выгодном свете. От этого идея автора не бросается прямо в глаза. Ее надо искать, в нее надо вдуматься, но зато она тем полнее и неотразимее подействует на ум читателя".

Добролюбов не выступил с развернутым разбором "Дворянского гнезда", вероятно, по причинам о которых уже говорилось выше. Не подвергая анализу роман, высказываясь о нем лишь мимоходом, он, как и Писарев, отметил, что "самое положение Лаврецкого, самая коллизия, избранная Тургеневым и столь знакомая русской жизни, должны наводить каждого читателя на ряд мыслей о значении целого огромного отдела понятий, заправляющих нашей жизнью".

Добролюбов не стал расшифровывать, что он подразумевал под огромным отделом понятий, но нет никакого сомнения, что речь шла о религиозно-моральных устоях тогдашнего общества.

Революционные демократы единодушно признали большую идейную ценность и исключительные художественные достоинства "Дворянского гнезда".

Салтыков-Щедрин говорил, что после прочтения таких произведений легко дышится, легко верится, тепло чувствуется.

Светлый, чистый образ Лизы, глубина патриотического чувства Лаврецкого, которого Писарев назвал "сыном своего народа", непревзойденные по красоте описания русской природы - все это позволило критике безоговорочно отнести "Дворянское гнездо" к разряду классических произведений русской литературы.

Непредвиденный и странный эпизод отчасти омрачил тогда радость Тургенева по поводу успеха его романа. Виновником этого оказался Гончаров.

На протяжении долгого времени он делился с Иваном Сергеевичем своими творческими планами и замыслами. Ценя критическое чутье Тургенева и доверяя его литературному вкусу, он охотно читал ему свои произведения то целиком, как "Обломова", то в отрывках, как то было с "Обрывом". "Обрыв" был пока еще почти весь в замысле и даже само название его не установилось окончательно - сначала Гончаров думал озаглавить его "Художник".

Иногда за разговором Гончаров принимался с увлечением рассказывать Тургеневу задуманные сцены, эпизоды и главы, как бы отдавая их на проверку тонкому знатоку и мастеру.

В такие минуты он говорил волнуясь, торопливо, отрывисто, сам захваченный красотою встававших перед ним картин родной Волги, обрывов, заросших бурьяном, рисовал сцены свидания Веры с Волоховым в лунные ночи на дне оврага и в саду, ее прогулки, разговоры с Райским...

Кристаллизовались замыслы Гончарова всегда очень долго, сложно. Он сам признавался, что любая вещь вырабатывалась у него в голове медленно и тяжело, поэтому писались его романы с необычайной медлительностью и были отделены один от другого десятилетиями.

Эта особенность Гончарова стала одной из причин его авторской 'подозрительности. Первая открытая вспышка ее проявилась тотчас же после чтения "Дворянского гнезда".

Как только чтение закончилось и со всех сторон посыпались похвалы автору, у Гончарова от волнения сжалось сердце.

Прежде Тургенев был в его глазах непревзойденным рассказчиком, миниатюристом и автором небольших повестей, теперь вдруг с таким успехом, даже триумфом выходил на поприще романиста.

Гончарову показалось, что в "Дворянском гнезде" и в планах его собственного будущего романа, о котором столько было разговоров с Тургеневым, есть ряд схожих ситуаций и фигур, несколько совпадающих мотивов, что именно по канве его изустных рассказов Иван Сергеевич набросал сжато и кратко лучшие места в своем романе.

Дождавшись, пока разойдутся гости, Гончаров начал свои объяснения, заявив изумленному Тургеневу, что прочитанная повесть представляется ему слепком с романа "Обрыв".

В дальнейшем разговоре Гончаров упорно настаивал на сходстве некоторых деталей в "Дворянском гнезде" и в планах "Обрыва".

Тогда Тургенев со свойственной ему мягкостью и уступчивостью согласился даже устранить из своего романа сцену второго объяснения Марфы Тимофеевны с Лизой, показавшуюся Гончарову похожей на аналогичный эпизод объяснения Веры с бабушкой в "Обрыве".

Но это было ошибкой со стороны Тургенева: успокоив на время возбуждение Гончарова, он вместе с тем дал ему повод считать необоснованные подозрения хотя бы в какой-то мере оправданными.

Несмотря на размолвку, Гончаров по-прежнему продолжал встречаться с Тургеневым, хотя отношения их стали заметно суше и сдержаннее.

Время от времени Гончаров возвращался к наболевшей теме. Тургенев, желая положить этому конец, предлагал передать вопрос на решение третейского суда. Но Иван Александрович уклонялся, ссылаясь на то, что подобное дело может подлежать лишь суду двух совестей, а что свидетели тут не нужны и вряд ли возможны.

Когда Тургенев отправлялся весною 1859 года ненадолго в Спасское перед отъездом за границу, Гончаров провожал его на вокзал, и даже здесь они все еще продолжали разговор на прежнюю тему, начатый накануне.

- Надеюсь, хоть теперь вы убедились, наконец, что не правы, - говорил Иван Сергеевич, прощаясь с Гончаровым и становясь на подножку вагона.- Спросите у Анненкова, ведь вот когда еще рассказывал я ему о плане моего романа...

Поезд тронулся...

Через несколько дней вдогонку Тургеневу, в Спасское было отправлено пространное письмо, в котором Гончаров настойчиво продолжал убеждать адресата в том, что его ошибка заключается в непонимании своих свойств, что сколько бы он ни написал еще повестей и романов, он не превзойдет своей "Илиады", своих "Записок охотника", где нет ошибок, где все так просто, высоко, классично и блистательно.

Он призывал Тургенева идти своим путем, окончательно уяснить, определить самому себе свои свойства, силы и средства.

"Я рою тяжелую борозду в жизни, потому что другие свойства заложены в мою натуру и в мое воспитание... Мы оба любим искусство, оба - смею сказать - понимаем его, оба тщеславны, а Вы, сверх того, не чужды в Ваших стремлениях и некоторых страстей... которых я лишен по большей цельности характера, по другому воспитанию и еще... не знаю почему, - по лени, вероятно, и по скромности мне во всем на роду написанной доли. У меня есть упорство, потому что я обречен труду давно, я много служу искусству, как запряженный вол, а вы хотите добывать призы, как на course au clocher*".

* (Скачках с препятствием.)

Снова и снова убеждал Гончаров Тургенева: "Вам дан нежный, верный рисунок и звуки, а Вы порываетесь строить огромные здания или цирки... для зодчества нужно упорство, спокойное объективное обозревание и постоянный труд, терпение, а этого ничего нет в Вашем характере, следовательно, и в таланте..."

И хотя Гончаров уже убедился, что "Дворянское гнездо" произвело "огромный эффект, разом поставив автора на высокий пьедестал", он в этом письме все же писал так:

"Дворянское гнездо"... про него я сам ничего не скажу, но вот мнение одного господина, на днях высказанное в одном обществе. Этот господин был под обаянием впечатления и между прочим сказал, что когда впечатление минует, в памяти остается мало; между лицами нет органической связи, многие из них лишние, не знаешь, зачем рассказывается история барыни (Варвары Павловны), но что, очевидно, автора занимает не она, а картинки, силуэты, мелькающие очерки, исполненные жизни, а не сущность, не связь и не целость взятого круга жизни; но что гимн любви, сыгранный немцем, ночь в коляске у кареты, ночная беседа двух приятелей - совершенство, и они-то придают весь интерес и держат под обаянием, но ведь они могли бы быть и не в такой большой раме, а в очерке и действовали бы живее, не охлаждая промежутками...

Сообщаю Вам эту рецензию учителя (он - учитель) не потому, чтоб она была безусловная правда, а потому, что она хоть отчасти подтверждает мой взгляд на Ваше произведение..."

И опять стремился Тургенев успокоить взволнованного и мнительного корреспондента: "Скажу без ложного смирения, что я совершенно согласен с тем, что говорил "учитель" о моем "Дворянском гнезде". Но что же прикажете мне делать. Не могу же я повторять "Записки охотника" ad infinitum*. А бросить писать тоже не хочется: остается сочинять такие повести, в которых, не претендуя ни на цельность, ни на крепость характеров, ни на глубокое и всестороннее проникновение в жизнь, я бы мог высказать, что мне приходит в голову..."

* (До бесконечности.)

Перед отъездом в Спасское Тургенев рассказал Гончарову сюжет своего следующего романа, героиней которого должна была быть восторженная девушка, покидающая родной дом и отправляющаяся вместе с болгарином, которого полюбила, на его родину, чтобы бороться за ее освобождение из-под власти турок.

И Гончарову уже мнилось, "нет ли тут еще гнезда, продолжения его, то есть одного сюжета, разложенного на две повести и приправленного болгаром..."

Рецензируя в февральском номере "Современника" пьесу А. Н. Островского "Воспитанница", Добролюбов уделил в рецензии несколько слов и "Дворянскому гнезду". Он писал: "...высокое и чистое наслаждение, испытанное нами при чтении этой повести, давно уже, конечно, разделили все читатели, и без сомнения все согласны, что одного такого произведения было бы уже достаточно, чтобы сделать очень замечательным литературное начало нынешнего года".

Но начало это было ознаменовано не только появлением "Дворянского гнезда". Одновременно с ним в другом журнале, в "Отечественных записках", был напечатан "Обломов" Гончарова.

Оба эти произведения, каждое по-своему, показали, что тема "лишнего человека" уже окончательно исчерпана.

Появление романа Гончарова вызвало вскоре статью Добролюбова "Что такое обломовщина?", напечатанную в "Современнике". В ней критик, между прочим, уделил также место и сравнительному анализу типов, выведенных в повестях, рассказах и романах Тургенева.

На ряде литературных примеров Добролюбов показал, как возникает и все сильнее дает себя чувствовать разрыв между требованиями жизни и внутренним миром героев дворянской литературы. Он прослеживает и отмечает "родовые черты обломовского типа" в образах Онегина, Печорина, Бельтова, Рудина, Чулкатурина, Василия Васильевича - Гамлета Щигровского уезда.

Статья Добролюбова, как и "Русский человек на rendez-vous" Чернышевского, со всей остротою ставили перед современными писателями, и особенно перед Тургеневым, вопрос о дальнейшем творческом пути.

Тургенев, отличавшийся исключительной чуткостью к общественным веяниям, не остался глух к призывам передовой критики. Он, по-видимому, очень внимательно прочитал статью Добролюбова.

Как ни велик был успех "Дворянского гнезда" у читателей, Тургенев отлично понимал, что героями его последующих произведений должны быть люди, не похожие на Рудина и Лаврецкого, на Наталью и Лизу

На смену им жизнь выдвигала людей, обладающих "широкой решимостью" и "благородным риском", стремившихся посвятить себя общественному служению. Литература еще не дала портретов этих новых людей.

Роман Тургенева явился первой попыткой такого рода.

Едва успел дойти до подписчиков номер "Современника" с "Дворянским гнездом", как Тургенев уже принялся за составление плана нового романа, который в черновой редакции он назвал сначала по имени главного героя - "Инсаров", а потом зачеркнул это название и заменил его символическим многозначительным заголовком - "Накануне".

"Повесть названа мною так ввиду времени ее появления... Новая жизнь началась тогда в России - и такие фигуры, как Елена и Инсаров, являются провозвестниками этой новой жизни", - писал Тургенев.

Давно, уже на протяжении нескольких лет созревал в сознании писателя замысел этого романа, но только теперь, после того как были написаны "Рудин" и "Дворянское гнездо", он почувствовал, что может приступить к его осуществлению.

Создавая свои романы, Тургенев с каждым разом подходил все ближе к решению самых важных вопросов современности. Он хотел последовательно, этап за этапом, показать жизнь русского общества в пред- реформенную эпоху, обрисовать типы "лишних людей", которые являлись представителями лучшей части дворянского общества, рассказать об их чаяниях и стремлениях и лишь после этого перейти к изображению следующего исторического периода, выдвинувшего новых деятелей и новые задачи.

"В основание моей повести, - писал Тургенев И. Аксакову, - положена мысль о необходимости сознательно героических натур... для того, чтобы дело подвинулось вперед".

Вот когда пригодилась, наконец, Тургеневу тетрадь, давным-давно переданная ему соседом по имению Василием Каратеевым. Ведь еще в 1854 году Тургенев, прочитав ее, воскликнул: "Вот тот герой, которого я искал!"

Но в ту пору не пришло еще, по-видимому, время воплощения этого замысла.

В записках Каратеева было намечено беглыми штрихами то, что составило потом содержание романа "Накануне".

"Рассказ, впрочем, не был доведен до конца, - говорит Тургенев, - и обрывался круто: Каратеев во время своего пребывания в Москве влюбился в одну девушку, которая отвечала ему взаимностью; но, познакомившись с болгарином Катрановым (лицом,как я узнал впоследствии, некогда весьма известным и до сих пор не забытым на своей родине) - полюбила его и уехала с ним в Болгарию, где он вскоре и умер. История этой любви была передана искренно, хотя и неумело. Каратеев действительно не был рожден литератором. Одна только сцена, именно: поездка в Царицыно, была набросана довольно живо я в моем романе сохранил ее главные черты".

Тургенев читал приятелям эту рукописную повесть Каратеева, носившую название "Московское семейство". Всем она казалась очень слабой и не заслуживающей внимания. Однако писатель не переставал раздумывать над ней, смутно чувствуя, что сюжетная схема повести Каратеева еще послужит ему при решении задачи, поставленной в новом романе.

В работе над большими произведениями у Тургенева складывалась постепенно своя система, вырабатывались свои правила и навыки, свой стиль и метод.

Характеризуя их, французский исследователь его творчества Мазон говорит: "Тургенев организовывал свою работу спокойно, как человек вкуса и порядка, не зная ни нервности, ни торопливости в работе. Он трудится много, но спокойно и размеренно".

О том, как протекал у него обычно первоначальный этап творческого процесса, Тургенев рассказал однажды своему знакомому - А. Половцеву:

"Сперва начинает носиться в воображении одно из будущих действующих лиц, в основе которых у меня почти всегда лежат реальные лица".

Вспомним, как создавались образы Рудина, Лаврецкого, вспомним о прототипах "Первой любви", "Лунина и Бабурина" и других произведений Тургенева.

"Часто лицо, которое занимает вас, - продолжал писатель, - не главное, а одно из второстепенных, без которого, однако, не было бы и главного".

Так возникла сначала, как мы знаем, фигура Пигасова, и только после этого вырисовался окончательно облик Рудина.

"Задумываешься над характером, его происхождением, образованием; около первого лица группируются мало-помалу остальные".

Подготовительный период, "когда в воображении носятся, всячески переплетаясь, туманные образы", Тургенев считал самым приятным для художника временем. Мы знаем, впрочем, что и на этой стадии работы существует своя особая сложность, напоминающая игру в шахматы a l'aveugle*, ибо еще ничего не закреплено на бумаге, а все надо держать в памяти.

* (Вслепую.)

В конце марта 1859 года Тургенев писал Е. Ламберт: "Я теперь занят составлением плана для новой повести; эта работа довольно утомительная, тем более что она никаких видимых следов не оставляет: лежишь себе на диване или ходишь по комнате да переворачиваешь какой-нибудь характер или положение".

Когда план романа уже сложился в общих чертах и наметился весь состав действующих лиц (а Тургенев обычно шутливо называл их своим персоналом), он завел особую тетрадь, озаглавив ее "Формулярные списки действующих лиц новой повести".

Сюда он заносил главные факты из их "биографий", давал им краткие характеристики, отмечал их психологические особенности, их повадки, привычки и т. п.

Любопытно, что и в самом романе мы встречаем этот термин - в главе XII Шубин говорит: "...вот формулярный список господина Инсарова..." - и далее дает его характеристику.

Вплотную к работе над романом Тургенев приступил в Виши летом 1859 года.

Она захватила и увлекла писателя до такой степени, что он почти ни с кем не виделся и не знал, что творится вокруг. Иногда он уподоблял себя воину, который, находясь в дыму сражения, не знает, победил он или разбит. Порою сравнивал себя с каменотесом- кругом пыль столбом, а он работает киркой до изнеможения.

"Я беспрестанно вожусь с моими лицами, даже во сне их вижу", - писал он в июле 1859 года Е. Ламберт.

Немалой трудностью для автора было то, что образ Инсарова создавался без живого прототипа. Тем не менее Тургеневу удалось нарисовать запоминающийся портрет главного лица.

Недаром в одной из прокламаций народовольцев говорилось о героях "Накануне", что "это живые и выхваченные из жизни образы...", что это "типы, которым подражает молодежь и которые сами создавали жизнь...".

Закончил свой роман Тургенев поздней осенью 1859 года, по возвращении в Спасское.

Исключительно важное значение "Накануне" заключалось в том, что это был первый роман о герое-разночинце, о герое-революционере, посвятившем свою жизнь борьбе за благо народа.

Современная Тургеневу критика сразу же отметила большую общественную значимость его произведения, выдающуюся роль автора в развитии русского социально-политического романа.

"Накануне" всколыхнуло широкие круги русских читателей, искавших ответа на вопросы о будущем России, о роли женщины в тогдашнем обществе, о политическом деятеле новой формации.

Действие "Накануне" отнесено к тому времени, когда "события быстро развивались на Востоке, занятие княжеств русскими войсками волновало все умы; гроза росла, слышалось уже веяние близкой неминуемой войны. Кругом занимался пожар, и никто не мог предвидеть, куда он пойдет, где остановится; старые обиды, давние надежды - все зашевелилось...".

В это время болгарский патриот Никола Филипповский готовил восстание в Тырнове, болгарский революционер Г. Раковский с собранной им дружиной намеревался соединиться с русскими войсками.

Но не только в тылу у турок пробудились старые обиды и давние надежды. В самой России готовились к борьбе люди, страстно ненавидевшие произвол и ждавшие народного восстания против "внутренних турок" - против самодержавного правительства.

События, описанные в романе, связаны с началом Крымской войны 1853-1855 годов, однако в нем явственно отразились идеи и настроения, возникшие в русском обществе в канун революционной ситуации шестидесятых годов, то есть как раз в то время, когда создавалось произведение Тургенева.

За эти пять лет в России произошли колоссальные сдвиги. Все жили предчувствием смены одной формы общества другой. В народных массах и среди передовой интеллигенции, главным образом среди студенческой молодежи, росли революционные настроения. Крестьяне жили в напряженном ожидании воли, среди них росло недовольство, вспыхивали волнения и бунты.

Жизнь выдвигала новые задачи, новые вопросы, самым важным из которых был вопрос о путях дальнейшего развития страны. Как произойдет освобождение крестьян? Революционным путем или в результате реформы? Как сложится будущее общественное устройство России? Вокруг этих проблем разгорались страсти, кипели споры, велась полемика на страницах газет и журналов.

Начинался разночинно-демократический период русского революционно-освободительного движения. В непримиримой борьбе с реакционерами и либералами выковывалась новая общественная сила, громко заявлявшая о своих правах на руководящую роль в исторической жизни страны.

Тургенев, быстро угадывавший, по определению Добролюбова, новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное сознание, попытался первым отразить в художественном произведении этот перелом.

Он смело поставил в центре своего романа фигуру, выдвинутую разночинной средой, и прямо противопоставил Инсарова мягкому и кроткому Берсеневу и беспечному избалованному Шубину.

Инсаров олицетворяет непреклонную волю к борьбе с поработителями родины. Он непоколебимо верит в успех и правоту своего дела. У Инсарова «настоящий, живой жизнью данный идеал». Ему свойственны молчаливая настойчивость, прямота, точность, он не меняет своих решений и не откладывает исполнения данного обещания. «Он знает, за что готов сложить свою голову, знает, с чем и с кем он идет на борьбу».

Все это и привлекло к Инсарову Елену с ее хотя и смутным, но сильным стремлением к свободе. «О, если бы кто-нибудь мне сказал: вот что ты должна делать! Быть доброю — этого мало; делать добро… да; это главное в жизни. Но как делать добро? О, если б я могла овладеть собою! Не понимаю, отчего я так часто думаю о господине Инсарове…»

Отец Елены, гордившийся ею, пока она слыла за необыкновенного ребенка, стал ее бояться, когда она выросла, и говорил о ней, что она «какая-то восторженная республиканка, бог знает в кого».

В Елене «ярко отразились, — по словам Добролюбова, — лучшие стремления русской современной жизни». Под стать Инсарову Елена отличается сильным характером, решимостью и бесстрашием — она смело порывает со средой, ее воспитавшей, чтобы посвятить свою жизнь великой идее.

Важные общественно-политические вопросы ставились и в прежних романах Тургенева, но там они звучали не с такой определенностью.

О любви к родине, о народе рассуждали и герои первых романов Тургенева. Рудин в салоне Ласунской отстаивал от нападений Пигасова «знание, науку и веру в нее», говорил, что людям «…нельзя жить одними впечатлениями, им грешно бояться мысли и не доверять ей». «Если у человека нет крепкого начала, в которое он верит, — говорил Рудин, — нет почвы, на. которой он стоит твердо, как может он дать себе отчет в потребностях, в значении, в будущности своего народа, как может он знать, что он должен сам делать…»

И Лежнев говорил:

«Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись… Вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет».

И в «Дворянском гнезде» Тургенев показал, как глубоко и сильно было чувство родины в Лаврецком, как велика была его тяга к родной земле и к народной правде. Недаром в жилах Лаврецкого текла и крестьянская кровь.

В споре с Паншиным он горячо и искренне говорил о молодости и самостоятельности России, заступался за новых людей, за их убеждения, желания, требовал признания народной правды и смирения перед нею.

Когда Паншин спросил его:

— Вот и вы вернулись в Россию — что же вы намерены делать?

— Пахать землю, — отвечал Лаврецкий, — и стараться как можно лучше ее пахать…

По-иному, гораздо более энергично и проникновенно, звучали слова о любви к родине в новом романе Тургенева.

Само название его показывало, что Россия находится накануне появления людей инсаровского типа, потому что возникла в самом обществе потребность живого дела.

Эпоха, описываемая в романе, была для них кануном подвигов и героической борьбы. Доказательством истинного патриотизма, по убеждению Инсарова, могла быть только готовность пожертвовать своею жизнью за родину.

«Любовь к родине у Инсарова не в рассудке, не в сердце, не в воображении, — писал Добролюбов, — она у него во всем организме… Оттого он стоит неизмеримо выше Шубина и Берсенева».

Анализируя поступки героев дворянской литературы, Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?» писал, что у них не было общей цели, что эти передовые люди оставались всегда одиночками, не умели соединиться для общего дела, не умели образовать "тесный союз для обороны от враждебных обстоятельств".

Говоря так, критик подразумевал под "враждебными обстоятельствами" самодержавие и крепостнический строй России.

Тургенев хорошо запомнил эти слова революционного демократа и, может быть, поэтому заставил одного из героев своего романа задуматься над разобщенностью лучших людей того времени.

В разговоре с Шубиным Берсенев говорит:

- Каждый из нас желает счастья. Но такое ли это слово "счастье", которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?

- А ты знаешь такие слова, которые соединяют?

- Да; и их не мало; и ты их знаешь.

- Ну-ка? какие это слова?

- Да хоть бы искусство... родина, наука, свобода, справедливость.


Работая над романом "Накануне", Тургенев в то же время обдумывал идею и план большой статьи "Гамлет и Дон-Кихот", посвященной сравнительному анализу двух типов в мировой литературе.

Закончив статью, Иван Сергеевич в январе 1860 года с большим успехом прочитал ее на вечере в Пассаже в пользу Литературного фонда.

Современная Тургеневу критика сразу уловила прямую связь между романом "Накануне" и этим его выступлением, служившим во многом комментарием к роману.

Критик журнала "Русское слово" писал, что Инсаров- это тот Дон-Кихот, которого Тургенев недавно противопоставил Гамлету в своей статье "Гамлет и Дон-Кихот".

Необычайный успех выступления Тургенева объяснялся тем, что он раскрыл образ Дон-Кихота, как личности героической, как самоотверженного борца за свободу, противодействующего "враждебным человечеству силам... то есть притеснителям..."

"Когда переведутся такие люди, пускай закроется навсегда книга истории! В ней нечего будет читать", - говорилось в очерке "Гамлет и Дон-Кихот".

Добролюбов в статье о "Накануне" писал, что Тургенев, столь хорошо изучивший "лучшую часть нашего общества", не нашел возможности сделать героем романа русского человека. Это объяснялось тем, говорит критик, что одна из самых важных причин (тут он имел в виду цензурные условия.- Я. Б.) не зависела от Тургенева, и поэтому не может быть места упрекам.

Но, конечно, не только из-за цензурных условий Тургенев не показал читателю в полной мере "величие и красоту идей Инсарова" - тут сказалась также ограниченность либеральных политических взглядов писателя.

Через три года после выхода в свет "Накануне" Чернышевский из каземата Петропавловской крепости ответил в романе "Что делать?" на вопросы, которые ставились в романах Тургенева и рассматривались в статьях Добролюбова "Что такое обломовщина?" и "Когда же придет настоящий день?".

При всем различии идейных позиций и творческих методов Тургенева и Чернышевского роман "Накануне" послужил в некоторых отношениях ступенью к роману "Что делать?".

В облике Инсарова есть черты, роднящие его с Рахметовым. У Чернышевского Рахметов назван "особенным человеком". В глазах окружающих Инсаров также "необыкновенный человек".

Когда Елена спрашивает у Берсенева об Инсарове:

- У него, должно быть, много характера?

Тот отвечает:

- Да, это железный человек.

А вместе с тем в нем не было ничего напускного, никакого позерства. Он не в мантии героя, его героизм скромен и прост.

Елене "не преклоняться перед ним хотелось, а подать ему дружески руку, и она недоумевала: не такими воображала она себе людей, подобных Инсарову, "героев".

Так же точно удивлена была и Вера Павловна, убедившись, что Рахметов, казавшийся ей "мрачным чудовищем", в сущности, простой, милый и порою даже веселый человек.

Инсаров обрисован почти аскетом. Еще более подчеркнуто в романе "Что делать?" спартанское поведение Рахметова, обуздание им в себе каких бы то ни было прихотей, стремление подавить в себе чувство любви, сознательное отречение от личного счастья.

Инсарову, как и герою романа "Что делать?", свойственно знание конечных целей его стремлений. Ему чужда раздвоенность между "должным" и "желаемым", между личным и общественным.

Все его мысли поглощены не своими заботами и делами, а думами об общем деле, более всего о "народном отмщении".

О Рахметове тоже говорится в романе, что люди его породы "сливаются с общим делом так, что оно для них необходимость, наполняет их жизнь, заменяет для них личную жизнь".

Доверие окружающих к Инсарову и к Рахметову велико и безусловно: они всегда избирают их судьями в важных делах, при решении спорных вопросов.

У Елены тоже есть черты, сближающие ее с героиней романа "Что делать?". Обе они решительно покидают родительский дом для новой жизни, для борьбы, обе умеют сильно чувствовать - любить и ненавидеть.

Прием, с помощью которого Тургенев показал развитие чувства любви у Елены к Дмитрию Инсарову, мы находим и в романе "Что делать?".

"А ведь странно, однако, - пишет в своем дневнике Елена, - что я до сих пор, до двадцати лет, никого не любила! Мне кажется, что у Д. (буду называть его Д., мне нравится это имя: Дмитрий) оттого так ясно на душе, что он весь отдался своему делу, своей мечте..."

Что это была за мечта, мы узнаем из того же дневника. Когда Инсаров говорит об освобождении своей родины, он "растет, лицо его хорошеет, и голос, как сталь, и нет, кажется, на свете такого человека, перед кем бы он глаза опустил. И он не только говорит он делал и будет делать... Когда он пришел к нам в первый раз, я никак не думала, что мы так скоро сблизимся".

Теперь возьмем "дневник" Веры Павловны. В нем есть строки, на первый взгляд удивительно совпадающие с дневником Елены:

"...Сегодня я в первый раз говорила с Д. и полюбила его. Я еще ни от кого не слышала таких благородных, утешительных слов. Как он сочувствует всему, что требует сочувствия, хочет помогать всему, что требует помощи, как он уверен, что счастье для людей возможно, что оно должно быть, что злоба и горе не вечны, что быстро идет к нам новая, светлая жизнь".

Невольно возникает вопрос:случайно ли это сходство? Не хотел ли Чернышевский как раз подчеркнуть этим внешним "совпадением" гораздо более существенное внутреннее отличие своего подхода к изображаемому явлению? Ведь "дневник" Веры Павловны - вообще условность, символ. Она только во сне читает вслух строки своего воображаемого дневника, в которых предсказана ее другая, настоящая любовь.

Действующие лица герценовского романа "Кто виноват?" и тургеневских романов и повестей "Рудин", "Дворянское гнездо", "Ася" в трудные и важные минуты жизни растерянно спрашивали себя и других: что же им делать? И не находили ответа.

"Я не знаю, что мне делать", - записывала в своем дневнике Любовь Круциферская.

И Крупов с каким-то отчаянием спрашивал Бельтова:

- Да что же делать?

- Не знаю, - отвечал Бельтов.

Точно так же, когда в решительную минуту Наталья Ласунская говорила Рудину: "Как вы думаете, что нам надобно теперь делать?"-Рудин не нашел ничего лучше, как предложить Наталье покориться судьбе, добавив: "Что же делать?"

Даже в романе "Накануне" Елена в последнем письме к родным заявляет, что она не может вернуться на родину, потому что не знает, что делать в России.

В программных своих статьях "Что такое обломовщина?" и "Когда же придет настоящий день?" Добролюбов резко осудил героев дворянской литературы за их нерешительность и безволие.

"Нам нужен человек, как Инсаров, - но русский Инсаров", - писал он. И, словно бы предчувствуя, что в самом близком будущем Чернышевским будет создан его знаменитый роман, Добролюбов восклицал: "И мы все ищем, жаждем, ждем, чтобы нам кто-нибудь объяснил, что делать?"

Ответить на этот вопрос по-настоящему могли не Рудины и не Бельтовы, а те "новые люди", которых избрал Чернышевский в герои своего романа. Автор "Что делать?" стоял в гуще российской действительности. Все слои русского общества были перед его глазами. Он воочию видел народ, изнемогавший под гнетом крепостничества. Он верил в народ и звал его к пробуждению, тогда как Тургенев принадлежал к помещичье-барской среде, и ему, как указывает Ленин, "претил мужицкий демократизм Добролюбова и Чернышевского".

Тургенев чувствовал, что он с каждым днем теряет прежнее свое влияние в редакции. Теперь он уже не скрывал, что прямолинейность и последовательность критических оценок Добролюбова и Чернышевского претит ему.

Он все более и более отходил от редакции "Современника". "Дворянское гнездо" было последним романом, который Тургенев поместил здесь. Последующие романы и повести он отдавал уже в другие журналы.

После напечатания в январском номере "Современника" за 1860 год статьи "Гамлет и Дон-Кихот" Тургенев окончательно и бесповоротно порвал все связи с этим журналом.

Одним из поводов к разрыву послужила как раз статья "Когда же придет настоящий день?", с которой Некрасов ознакомил Тургенева еще до появления ее в журнале.

Выводы Добролюбова, трактующие "Накануне" как предвестие близкой революции в России, и необычайно энергическая концовка статьи, звучавшая скрытым призывом к революции, смутили и встревожили Тургенева. Он ультимативно потребовал от Некрасова, чтобы статья не появлялась на страницах "Современника". "Или я, или Добролюбов", - заявил Тургенев.

Однако ультиматум его был отклонен Некрасовым.

Еще ранее Тургенева отошли от журнала Григорович, Островский и Лев Толстой. Обязательное соглашение об исключительном участии этих писателей в "Современнике" действовало недолго, оно быстро утратило смысл и силу.

Последовательность революционно-демократической линии, проводимой в журнале во второй половине пятидесятых годов, должна была привести и привела к раоколу внутри редакции. Но это не поколебало решимости Чернышевского и Некрасова оставить неизменным направление журнала. В объявлении об издании "Современника" на 1862 год говорилось, что хотя редакция и сожалеет о том, что Тургенев, Толстой, Григорович и Островский отошли от журнала, однако же она не может жертвовать ради их сотрудничества "основными идеями издания, которые кажутся ей справедливыми и честными".

Репутация передового журнала, созданная "Современнику" трудами Чернышевского и Добролюбова, стала уже настолько прочной, что даже уход из нее названных крупнейших писателей не мог поколебать ее. Ликование беспринципных реакционных журналистов по поводу этого разрыва оказалось напрасным-влияние журнала продолжало неуклонно расти.

В статье "Полемические красоты" Чернышевский так объяснил отход Тургенева от журнала: "Наш образ мыслей прояснился для г. Тургенева настолько, что он перестал одобрять его. Нам стало казаться, что последние повести г. Тургенева не так близко соответствуют нашему взгляду на вещи, как прежде, когда и его направление не было так ясно для нас, да и наши взгляды не были так ясны для него. Мы разошлись".

Единодушие, с каким было принято читателями и критикой "Дворянское гнездо", не повторилось по выходе в свет "Накануне". Напротив, в оценке этого романа читатели как бы разделились на два стана: в одном "Накануне" было встречено с горячим сочувствием, в другом - с тревогой и недоумением. Учащаяся молодежь и передовая интеллигенция приветствовали роман, но в светских салонах и гостиных к нему отнеслись более чем холодно, удивляясь "настроениям автора", поставившего в своем произведении в канун крестьянской реформы "страшные вопросы о правах народа...".

Отмечая это противоречивое отношение читателей к роману, поэт-петрашевец А. Плещеев писал, что нашлось немало отсталых порицателей, но "все молодое и мыслящее" было на стороне автора романа.

Тургеневу казалось, что энтузиастов было значительно меньше, чем недовольных, но самые споры, вызванные романом, он считал явлением положительным - "молчание было бы хуже".

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"