[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]





предыдущая главасодержаниеследующая глава

III

Первую поездку за границу, после 1840 года, Тургенев совершил спустя семь лет, провожая семейство Виардо из России в Берлин, в 1847 году1, и отправляясь оттуда в Штеттин для встречи больного Белинского, которого привез с собой на Шпре, а затем сопутствовал ему и в Зальцбруин.

1 (Анненков не точен: возвратившись в Россию из Берлина в мае 1841 г., Тургенев уже в июле 1842 г. вновь уезжает в Германию до конца зимы. Свои гастроли в России в сезон 1845/46 г. Полина Виардо прервала в середине февраля из-за болезни, как об этом сообщалось в газете "Северная пчела" от 12 февраля 1846 г. Тургенев на этот раз не сопровождал Виардо. Во второй половине января 1847 г. писатель действительно был в Берлине, где в составе немецкой оперной труппы с 1 января выступала Полипа Виардо)

Никто из друзей не догадывался о скудости его средств в это время. Он умел мастерски скрывать свое положение, и никому в голову не могла прийти мысль, что по временам он нуждался в куске хлеба. Развязность его речей, видная роль, которую он всегда предоставлял себе в рассказах, и какая-то кажущаяся, фальшивая расточительность, побуждавшая его не отставать от затейливых похождений и удовольствий и уклоняться незаметно от расплаты и ответственности, отводили глаза. До получения наследства в 1850 году он пробавлялся участием в обычной жизни богатых друзей своих - займами в счет будущих благ, забиранием денег у редакторов под не написанные еще произведения - словом, вел жизнь богемы знатного происхождения, аристократического нищенства, какую вела тогда и вся золотая молодежь Петербурга, начиная с гвардейских офицеров. Впрочем, он никогда не терял надежды сделаться большим барином и однажды, несмотря на свои лишения, обещал Белинскому 100 душ крестьян, как только представится возможность к тому. Белинский принял в шутку подарок. "Жена, - закричал он, - иди благодарить Ивана Сергеевича: он нас помещиками делает"1. А между тем критик серьезно нуждался в устройстве своей судьбы. За год до отъезда своего в Зальцбрунн, именно в 1846 году, он разорвал связи с "Отечественными записками" и собирал труды друзей для большого альманаха "Левиафан". Тургенев был из первых, обещавших ему свою лепту, а между тем по лукавству, часто встречаемому в литературных кружках, ему не хотелось конечной гибели органа "Отечественные записки", которую уже им пророчили. Тогда он свел редактора их с В. Майковым, молодым писателем, эстетика которого, построенная на этнографических данных, могла дать своего рода окраску журналу. Майков имел несчастие утонуть, купаясь близ Ропши, но на первых порах успел сохранить за "Отечественными записками" влияние, приобретенное ими при старом критике. Все остальное хорошо известно и много раз повторялось. Сборник статей куплен был у Белинского Панаевым и Некрасовым, которые с помощью его вздумали основать свой собственный журнал, нашли в старом "Современнике" Плетнева готовый материал для издания и приобрели его2. Менее известно, что Тургенев был душой всего плана, устроителем его, за исключением, разумеется, личных особенностей, введенных в него будущими издателями, с которыми делил покамест все перипетии предприятия. Некрасов совещался с ним каждодневно; журнал наполнился его трудами. В одном углу журнала блистал рассказ "Хорь и Калиныч", как путеводная звезда, восходящая на горизонте; в "Критике" явился его пространный разбор драмы Кукольника, и наконец множество его заметок разбросано было в последнем отделе журнала3. В одной из них находилась латинская цитата; не доверяя лингвистическим познаниям своего друга, Некрасов испортил ее нарочно в корректуре, чтобы иметь возможность, при случае, свалить вину на типографию, и признался в своей хитрости автору. Дождавшись первой книжки "Современника" на 1847 год, Тургенев выехал за границу.

1 (О том, что Тургенев хотел помочь семье Белинского, вспоминает и А. Я. Панаева. При жизни Белинского этой возможности Тургеневу не представилось. Судя по переписке с Боткиным и Некрасовым, в пятидесятые годы Тургенев обязался выплачивать пенсию дочери Белинского. "...Я обещал ей <М. В. Белинской> когда-то давать ежегодно Ольге. Я не отказываюсь, но теперь мои обстоятельства такие, что я не могу это сделать тотчас", - писал он В. П. Боткину 9/21 июля 1855 г. (Тургенев, Письма, т. II, с. 290). Между тем, как следует из письма Некрасова от 10 сентября 1857 г., Тургенев, видимо, выплачивал какое-то время обещанную пенсию: "Дочери Белинского уже 15 лет, у ней и у матери ничего нет, кроме скудного жалования и твоей пепсин..." (Некрасов, т. X, с. 361))

2 (О замысле альманаха Белинский, видимо, говорил Тургеневу еще весной 1845 г. (Тургенев, Письма, т. I, с. 242, 556). С организацией литературного альманаха критик связывал большие надежды - обретение самостоятельности, разрыв с "Отечественными записками", с редактором журнала - Краевским, жестоко и цинично эксплуатировавшим Белинского. "Чтобы отделаться от этого стервеца, - писал Герцену Белинский, - мне нужно иметь хоть 1000 р. серебром... К Пасхе я издаю толстый огромный альманах" (Белинский, т, XII, с. 254; см. также с. 253, 264). Для затевавшегося альманаха "Левиафан" друзья критика собирались дать свои произведения. Предполагалось, что в нем будут опубликованы вторая часть повести Герцена "Кто виноват?", "Записки доктора Крупова", "Сорока-воровка", статья Грановского и Кавелина, "Обыкновенная история" Гончарова, новые произведения Достоевского. Тургенев обещал в альманах статью о немецкой литературе и поэму "Маскарад" (см. статью М. А. Ванюшина "Белинский в работе над организацией альманаха "Левиафан" в 1846 г.". - "Ученые записки Саратовского Гос. университета", т. XXXI, Саратов, 1952). В апреле 1846 г. Белинский порывает с "Отечественными записками". Но альманах так и не увидел света, главным образом из-за денежных затруднений. Редакционный портфель этого несостоявшегося издания был передан "Современнику". В письме к А. Н. Пыпину в июле 1874 г. Анненков также называл В. Н. Майкова protege Тургенева: "Человек, введший в редакцию "Отечественных записок" покойного Майкова, был не кто другой, как И. С. Тургенев - горячий друг Белинского и самого Некрасова" (ЛН, т. 67, с. 550). Судя по воспоминаниям А. В. Старчевского, Тургенев, исполняя просьбу И. А. Гончарова, отрекомендовал Майкова издателю "Отечественных записок" "как автора статьи "Общественные науки", подававшего большие надежды" ("Ученые записки Тартуского Гос. университета", вып. 119, 1962, с. 377). С ноября 1846 г. ведущим критиком "Отечественных записок" становится В. Н. Майков)

3 (С момента основания журнала Тургенев играл заметную роль почти во всех областях, связанных с изданием "Современника". В первых же трех номерах он опубликовал, помимо двух рассказов из "Записок охотника", литературно-критические и публицистические статьи: рецензию на трагедию Н. В. Кукольника "Генерал-поручил Паткуль...", фельетон "Современные заметки", "Письма из Берлина", замеченные и одобренные Белинским (см. Белинский, т. XII, с. 344 - 345). Во время своих частых отлучек из Петербурга Тургенев продолжал внимательно и ревниво следить за деятельностью журнала. Так, он пишет И. И. Панаеву и Некрасову в октябре 1853 г. из спасской ссылки: "Что-то Булгарин вас стал похваливать. Обратите внимание на критику, на опечатки, на смесь. Смесь иногда выбирается из каких-то уж очень застарелых журнальных известий. А впрочем, все-таки приятно взять ваш журнал в руки..." (Тургенев, Письма, т. II, с. 195). В пятидесятые годы Тургенев выступает не только как постоянный автор, но и как организатор литературных сил, заботясь о том, чтобы "Современник" знакомил русских читателей с лучшими произведениями мировой литературы)

Удивительный был этот 1846 год. По странной случайности к нему относится единовременное появление замечательных памятников русской литературы. Тогда были копчены и опубликованы: "Обыкновенная история" К. А. Гончарова, "Бедные люди" Ф. М. Достоевского, "Антон Горемыка" Д. В. Григоровича - произведения, открывавшие новые дороги талантам и возвещавшие цветение литературы в скором будущем, не оправданное, однако же, событиями и обстоятельствами, вскоре за тем наступившими...

Рис. 17. Петербург. Дом на Литейном проспекте, в котором помещалась редакция 'Современника'. Акварель Ф. Баганца. 1858 г.
Рис. 17. Петербург. Дом на Литейном проспекте, в котором помещалась редакция 'Современника'. Акварель Ф. Баганца. 1858 г.

Я уже с год жил в Париже, когда Иван Сергеевич прибыл в Зальцбрунн с больным Белинским. Я поспешил присоединиться к ним, и мы встретились в этом только что возникавшем тогда месте лечения грудных страданий, как это видно из моей статьи "Замечательное десятилетие", к которой и отсылаем читателя за подробностями*. Тургенев писал тогда "Бурмистра" и прилежно учился по-испански1. Известно, что он покинул нас с Белинским тайком, выехав из Зальцбрунна под каким-то благовидным предлогом на короткое время, оставив в нем часть белья и платья и уже не возвращаясь более назад. Когда по осени того же года я спрашивал его в Париже о причинах бесполезной хитрости, употребленной им в Зальцбрунне, он только пожал плечами, как бы говоря: "Да и сам не знаю". Дела его были в плохом состоянии: он не мог жить в Париже, поселился в пустом замке, предоставленном ему Жорж Зандом2 где-то на юге, и наезжал по временам в Париж, обегал своих знакомых и скрывался опять. Перед революцией 1848 года он, однако же, переехал совсем в Париж, занял очень красивую комнату в угловом доме Rue cle la Paix и Итальянского бульвара, теперь уже снесенном, и переходил в том же доме то выше, то ниже, смотря по благоприятным или неблагоприятным известиям из России. Февральские и июньские дни 1848 года застали его еще в Париже, и при этом нельзя не сказать о замечательной его способности подмечать характерные общественные явления, мелькавшие у него перед глазами, и делать из них картины, выдающие дух и физиономию данного момента с поразительной верностью. Таковы небольшие рассказы его из французской революции, как "Наши послали" и проч., хотя, собственно, сам он не принимал никакого участия в социальном движении знаменитого 1848 года и только говорил о нем3.

* (См. "Вестник Европы" 1880 года, январь, февраль, март, апрель и май. (Примеч. П. В. Анненкова.))

1 (О жизни с Белинским в Зальцбрунне (с 22 мая/3 июня по начало июля 1847 г.) Тургенев писал в "Литературных и житейских воспоминаниях". Анненков приехал в Зальцбрунн 29 мая/10 июня 1847 г. и пробыл там вместе с Белинским немногим больше месяца, по 3/15 июля 1847 г., то есть весь курс его лечения (Белинский, т. XII, с. 368, 372). Тургенев в 1847 г. начал серьезно изучать испанский язык и месяцев через десять, как свидетельствует Н. В. Берг, стал объясняться на нем - недурно, "но гения языка", но собственному признанию его, не мог одолеть никогда" ("Исторический вестник", 1883, ноябрь, с. 371). Известно, что Тургенев, совершенствуя свои знания, переводил на испанский язык роман Прево "Манон Леско")

2 (В середине июля 1847 г. Тургенев на короткое время ездил в Лондон, возможно, для свидания с Полиной Виардо. 18 июля он был уже в Париже. В письме от 26 сентября/8 октября 1879 г. Тургенев благодарит мемуариста за то, что в его воспоминаниях ("Замечательное десятилетие") не раскрыт "один (и главнейший) мотив: его "тогдашних поступков, внезапных отъездов и т. п. ..." (Тургенев, Письма, т. XII, кн. 2, с. 135). Частые отлучки из Парижа были вызваны поездками в Куртавнель, в загородную виллу семьи Виардо. Приятельские отношения с Жорж Санд завязались у Тургенева лишь после 1872 г., хотя познакомились они в 1845 - 1848 гг.)

3 (Очерки "Наши послали!", "Человек в серых очках" (опубликованы в 1874 и 1880 гг.) создавались под непосредственным впечатлением французской революции 1848 г. Анненков подчеркнуто сдержанно говорит об отношении Тургенева к революционным событиям в Париже, представляя его как чуткого, тонкого, но совершенно нейтрального наблюдателя. Между тем Тургенев часто встречался в Париже с Герценом, Бакуниным и другими деятелями революционной эмиграции, и его отношение к развернувшимся революционным событиям далеко не было бесстрастным. В "Дневниках" П. А. Васильчикова (1853 - 1854 гг.) приведена запись рассказа Тургенева о революционных днях в Париже 1848 г., из которой ясно, что писатель был полон живого интереса к участникам революционных боев (ЛН, т. 76, с. 342 - 358))

В октябре я уехал в Россию, оставив Тургенева в Па- ринге, и только через два года снова встретил его на родине. Извещенный о тяжкой болезни своей матери - 1850 год, - он явился принять ее последний вздох и помириться с нею перед смертию, но уже не застал ее на свете. По какой-то чужой оплошности он не мог даже поспеть и на похороны ее в Донском монастыре, прибыв в Москву, где она скончалась, в самый день совершения обряда. Всеми подробностями церемонии распоряжался покойный брат его И. С. Тургенев.

Шесть лет за тем прожил наш поэт безвыездно в России. В эти последние шесть лет его молодости произошло многое и в нем самом, и в обстановке его. Мы уже говорили в упомянутой выше статье "Замечательное десятилетие" о внезапном аресте, постигшем его за статью о Гоголе. Замечательно, что сам он отзывался всю жизнь о событии без малейшего признака злобы, без чувства оскорбленной личности, почти равнодушно. Да и были причины на то. Несмотря на суровое начало, арест в дальнейшем своем течении принес ему немало добра, обнаружив общие симпатии к его лицу, дав возможность создать одну крупную вещь - рассказ "Муму" - и, главное, открыв ему, что он и продиктован был без раздражения и ненависти, как простая полицейская мера для обуздания и принижения писателей, не раз употреблявшаяся и прежде относительно журналистов и цензоров. Гораздо хуже ареста была последовавшая за ним административная высылка в деревню, без права выезда из нее - во-первых, потому, что она могла продолжаться неопределенное количество лет, а во-вторых, потому, что Тургенев лишался возможности, имея к тому все нужные средства, располагать собою. Стеснение это раздражало его более всего. Мы видели подложный паспорт на имя какого-то мещанина, приобретенный им где-то, и с которым он явился однажды в Москву, к изумлению и ужасу своих приятелей1. Не желая, однако ж, рисковать всякий раз дальнейшей своей судьбой, он жаловался в Петербург и получил оттуда совет составить письмо с просьбой об освобождении (прилагался даже и образчик такого официально-просительного письма с признанием своей вины). Тургенев последовал этому совету и был возвращен в следующем, 1853 году. Впоследствии, при заключении парижского мира, старый князь Орлов, бывший начальник III Отделения в оное время и семейству которого Тургенев имел случай оказать услугу, дружески знакомясь с ним и целуя его в лоб, примолвил: "Кажется, вы не имеете причин сердиться на меня"2. Действительно, никто не сердился, начиная с потерпевшего, на событие. Разве можно сердиться на установившиеся нравы и обычаи, против которых не слышится и протеста общественной совести?

1 (Арест (16/28 апреля 1852 г.) и затем последовавшая ссылка Тургенева (в конце мая) были вызваны прежде всего появлением в свет в 1852 г. отдельного издания "Записок охотника". Статья о смерти Гоголя представила лишь удобный повод для репрессии. "В 1852 году за напечатание статьи о Гоголе (в сущности, за "Записки охотника") отправлен на жительство в деревню..." - так объяснял сам Тургенев истинную причину ареста (Тургенев, Письма, т. II, с. 395, 635). Интересные подробности об аресте писателя и резонансе, который имело это событие, содержатся в воспоминаниях Е. М. Феоктистова, бывшего в пятидесятые годы в приятельских отношениях с Тургеневым. За вполне нейтральное посредничество в опубликовании статьи, запрещенной столичной цензурой (напечатана в "Московских ведомостях", № 32, 13 марта 1852 г. под названием "Письмо из Петербурга", подпись: "Т...в"), Феоктистов и В. П. Боткин состояли под надзором полиции до 1856 г. Около 22 марта ст. ст. 1853 г. Тургенев тайно приезжал в Москву для свидания с Полиною Виардо. 4 июня н. ст. 1853 г. Герцен писал М. К. Рейхель: "Приехала сюда <в Лондон> M-me Viardo прямо из Питера, рассказывала о Тургеневе, он приезжал в Москву тайком")

2 (Начиная с апреля 1852 г., то есть с момента ареста,. Тургенев подал несколько жалоб на имя "высочайших особ", в частности, он дважды писал и вел. кн. Александру Николаевичу. Известно также об официальном письме Тургенева к шефу жандармов и главному начальнику III Отделения гр. А. Ф. Орлову от 17 ноября 1853 г. с просьбой о прекращении ссылки. Но еще 16 ноября А. Ф. Орлов под давлением влиятельных друзей Тургенева и в первую очередь поэта А. К. Толстого подписал распоряжение, которое давало право писателю возвратиться в Петербург. Однако по приказанию Николая I за Тургеневым сохранялся "строжайший надзор" (Тургенев, Письма, т. II, с. 381 - 384, 635 - 637). Парижский мир был заключен в 1856 г.)

Накануне постигшей его катастрофы Тургенев сделал еще одно доброе дело. Пользуясь дружескими отношениями с редакторами "Современника", он ввел в круг петербургских литераторов сотрудников журнала "Москвитянин", показав пример терпимости и беспристрастия, довольно редкий в то время. (См. мою статью о А. Ф. Писемском "Художник и простой человек" в "Вестнике Европы", 1882, апрель)1.

1 (Анненков имеет в виду Ан. Григорьева, А. II. Островского, А. Ф. Писемского, постоянных сотрудников "Москвитянина", журнала славянофильской ориентации (Анненков, с. 490 - 495). Редакция "Современника", непримиримо относившаяся к идейным позициям "Москвитянина", не могла, однако, не заметить одаренности, талантливости таких художников, как Островский и Писемский. В 1852 г. в третьей книжке "Современника" появилась статья Тургенева "Несколько слов о новой комедии г. Островского "Бедная невеста", в которой писатель, имея в виду влияние славянофилов, пожелал Островскому "выпутаться из тех сетей, которые он сам наложил на свой талант" (Тургенев, Соч., т. V, с. 390). Дружеские отношения Тургенева к Писемскому, "замечательному таланту", скрасили сложную, во многом драматическую жизнь этого самобытного русского писателя, но они отнюдь не были ровными и терпимыми, как это представляет Анненков (о Тургеневе и Писемском см. ЛН, т. 73, кн. вторая, с. 125 - 138))

Между тем года шли и приносили те плоды, семена которых давно в них были заложены. Разразилась свирепая война между нами и Турцией и англо-французскими ее союзниками в виду Европы, приготовляющейся к коалиции... Война перешла уже на нашу почву, обложила Севастополь и стучалась в Кронштадт; готовились большие приготовления к отпору, предвиделись новые жертвы и новые напряженные усилия отвечать нуждам минуты без особой надежды на успех. Мы все жили, как бы притаившись, чувствуя инстинктивно, что времена серьезны в высшей степени, и не питая радужных надежд на перемену обстоятельств. Летом 1854 года Тургенев поселился на Дач? по петергофской дороге, недалеко от О. А. Тургеневой, которая с отцом и теткой жила в самом Петергофе. Общество этой чрезвычайно умной и доброй девушки сделалось для него необходимостью...

Однажды и уже по зиме следующего, 185о, года, зашел к нему на квартиру, я узнал, к великому моему удовольствию, что в задней ее комнате спит приезжий из армии молодой артиллерийский офицер граф Лев Николаевич Толстой. Публике было уже известно это имя, а литераторы превозносили его в один голос. Лев Толстой выслал в "Современник" первый свой рассказ "Детство и отрочество", поразивший всех поэтическим реализмом своим и картиной провинциальной семьи, гордо живущей со своими недостатками и ограниченностью, как явление вполне самостоятельное и непререкаемое1. Он готовил еще и многое другое. Будучи соседом Толстого по деревне и движимый своим неугомонным демоном любопытства и участия, Тургенев пригласил его к себе. Но Л. Н. Толстой был очень оригинальный ум, с которым надо было осторожно обращаться. Он искал пояснения всех явлений жизни и всех вопросов совести в себе самом, не зная и не желая знать ни эстетических, ни философских их пояснений, не признавая никаких традиций, ни исторических, ни теоретических, и полагая, что они выдуманы нарочно людьми для самообольщения или для обольщения других. Как курьез воззрение это еще могло поддерживаться при громадном образовании и большой начитанности, но гр. Толстой не гонялся за курьезами. То был сектантский ум по преимуществу, очень логический, когда касалось выводов, но покорявшийся только вдохновенному слову, сказавшемуся, неизвестно как, в глубине его души. Поэтому столь же интересно было следить за его мнением, всегда новым и неожиданным, сколько и за происхождением этого мнения. Нередко встречались у него приговоры, поражавшие своим ультрарадикальным характером. Так, шекспировскою "Короля Лира" он считал нелепостью за неправдоподобие сказки, лежащей в основании трагедии, а в то же время все симпатии его принадлежали пьяному артисту-немцу, которого встретил в публичном доме и сделал героем одной из повестей своих2. В Тургеневе он распознал многосторонний ум и наклонность к эффекту - последнее особенно раздражало его, так как искание жизненной правды и простоты и здравомысленности существования составляло и тогда идеал в его мыслях. Он находил подтверждение своего мнения о Тургеневе даже в физиологических его особенностях и утверждал, например, что он имеет фразистые ляжки. Вызывающий тон и холодное презрение, которые он выказывал перед Тургеневым даже и тогда, когда тот успел уже отделаться от многих увлечений своей молодости, заставляли ожидать разрыва и катастрофы, которые и явились. Уже в шестидесятых годах, находясь в гостях, в селе Спасском, Толстой сделал презрительное и едкое замечание об опытах воспитания, которым Тургенев подвергает свою дочь, увезенную им за границу, и окончательно вывел из себя терпеливого хозяина, отвечавшего ему грубостью. Последствием было назначение дуэли, не состоявшейся за отказом Толстого. За несколько лет до кончины Тургенева Толстой, вероятно очнувшийся от своих предубеждений против старого друга, ввиду общего уважения, которое тот приобрел, обратился к нему с трогательной просьбой забыть прошлое и восстановить их прежние дружеские отношения, на что Тургенев, пораженный этим актом мужественного великодушия, отвечал не только полной готовностью на сделку, но приехал сам к нему в деревню протянуть руку примирения, которое им обоим делало великую честь3.

1 (В письме к Боткину от 24 ноября 1855 г. Некрасов сообщал о приезде Л. Толстого из Севастополя в Петербург и о том, что он отправился "прямо с железной дороги к Тургеневу" (Некрасов, т. X, с. 259; см. также в наст. т. воспоминания А. А. Фета). Ошибка мемуариста: "Детство" было опубликовано в сентябрьском номере "Современника" за 1852 г. под названием "История моего детства", а "Отрочество" в 1852 г. ("Современник", № 10))

2 (Анненков имеет в виду повесть "Альберт" ("Современник", 1858, № 8), в основу которой, по словам Л. Толстого, легла действительная история скрипача Георгия Кизеветтера (Толстой, т. 47, с. 109))

3 (Подробнее о ссоре Тургенева и Л. Толстого см. в мемуарах "Шесть лет переписки с И. С. Тургеневым", в воспоминаниях А. А. Фета)

И пора было. Не говоря уже о том, что странным казалось видеть корифеев русской литературы, так связанных всем своим прошлым, во вражде друг с другом; но Тургенев оставался еще жарким поклонником Толстого во все время ссоры. Он признавал в нем, кроме качеств примерного товарища и честнейшей души, еще человека инициативы, почина, способного выдержать до конца любое предприятие, которому посвятил себя, лишь бы только не пропадала у него вера в достоинство начатого дела. О литературных трудах Толстого и толковать нечего: Тургенев был одним из его панегиристов. Он говорил во всеуслышание, что из всех русских романистов, не исключая и его самого, первое место должно принадлежать графу Л. Н. Толстому за его способность проникать в сущность характеров, исторических событий и целых эпох, какой не обладает ни один из существующих ныне писателей.

Приближалось, однако, время общественных, в прямом смысле слова, романов и для Тургенева, превративших его в политического деятеля. Оно началось с появления повести "Рудин", в 1856 году. Это еще не был тот полный шедевр, каким оказались впоследствии "Дворянское гнездо", "Отцы и дети", "Новь", по роман уже заключал в себе данные, которые так блестяще развились с годами. Впечатление, произведенное им, мало уступало тому, какое сопровождало появление "Хоря и Калиныча"; роман может считаться крупным торжеством автора, хотя журналистика отнеслась к нему очень сдержанно. Впервые является тут почти историческое лицо, давно занимавшее как самого автора, так и русское общество своим смело-отрицательным, пропагандирующим характером, и является как несостоятельная личность в делах общежития, в столкновении рефлектирующей своей природы с реальным домашним событием. Роман был погребальным венком на гробе всех старых рассказов Тургенева о тех абстрактных русских натурах, устраняющихся и пассирующих перед явлениями, ими же и вызванными на свет, с тех пор они уже более не производились им. И понятно почему - последний, прощальный венок сплетался из качеств человека, заведомо могущественного по уму и способностям; после этого нечего было прибавлять более. Некоторые органы журналистики, оскорбленные унижением героя, объясняли это унижение негодованием автора на человека, который брал деньги взаймы и не отдавал их, но это было объяснение неверное1. Публика поняла повесть иначе и правильнее. Она увидала в ней разоблачение одного из свойств у передовых людей той эпохи, которая не могла же, в долгом своем течении, не надорвать их силы и не сделать их тем, чем они явились, когда выступили, по своему произволу, на арену действия. Выразителем этого мнения сделался известный О. И. Сенковский. Он написал восторженное письмо к г. Старчевскому о "Рудине", которое тот и поспешил сообщить Тургеневу. В письме Сенковский замечал, что автор обнаружил признаки руководящего пера, указывающего новые дороги, о чем он, Сенковский, имеет право судить, потому что сам был таким руководящим пером, и без проклятого (выражение письма) цензора Пейкера, испортившего его карьеру, может статься, и выдержал бы свое призвание. В "Рудине" Сенковский находил множество вещей, не выговоренных романом, но видимых глазу читателя под прозрачными волнами, в которых он движется. Политическое и общественное значение повести открывается во всех ее частях и притом с такой ясностию и вместе с таким приличием, что не допускает ни упрека в утайке, ни обвинения в злостных нападках. Сенковский сулил большую будущность автору повести и был в этом случае не фальшивым пророком, как часто с ним случалось прежде.

1 (О полемике, разгоревшейся вокруг романа "Рудин", см. воспоминания Чернышевского. Анненков в данном случае упрощает проблему)

Между тем молодость Тургенева уже прошла. Ему предстояло еще около тридцати лет обширной деятельности, но тем же ветхим человеком, каким его знали в эпоху появления "Параши", он оставаться не мог. Еще прежде "Рудина" он почувствовал сам роль, которая выпала ему на долю в отечестве, - служить зеркалом, в котором отражаются здоровые и болезненные черты родины; но для этого необходимо было держать зеркало в надлежащей чистоте. Всякое человеческое начинание имеет свой пункт отправления, который и указать можно; только одно действие времени не имеет такого пункта - оно мгновенно обнаруживает во всей полноте и цельности явление, которое готовилось в его недрах долго и невидимо для людского глаза. Нечто подобное такому действию времени случилось и с Тургеневым: только с эпохи появления "Рудина" обнаружилось, что он уже давно работает над собою. Порывы фантазии, жажда говора вокруг его имени, безграничная свобода языка и поступка - все происходило в нем или складывалось на наших глазах в равновесие. Ни одному из опасных элементов своей психической природы он уже не позволял, как бывало прежде, вырваться стремительно наружу и потопить на время в мутной волне своей лучшие качества его ума и сердца. Может быть, это было произведение годов, пережитых Тургеневым; может быть, приобретенный опыт и воля действовали при этом механически, безотчетно, в силу одного своего тяготения к добру и истине. Как бы то ни было, преобразование Тургенева свершилось без труда и само собой: ему не предстояло никакой работы для выбора новых материалов морали и постройки из них своего созерцания, никаких аскетических элементов для замены старых верований, ничего, что могло бы коверкать его природу и насиловать его способности. Оно произошло просто и натурально, благодаря одному наблюдению за собою и упразднению того потворства дурным инстинктам, которое вошло у него в привычку. Лучшие материалы для реформы лежали с детства в нем самом, лучшие верования жили с ним от рождения; стоило только их высвободить от помех и уз, наложенных невниманием к самому себе. Но зато с тех пор, как воссияла для Тургенева звезда самообразования и самовоспитания, он шел за ней неуклонно в течение тридцати лет, поверяя себя каждодневно, и достиг того, что на могиле его сошлось целое поколение со словами умиления и благодарности как к писателю и человеку. Не вправе ли были мы сказать, что редкие из людей выказали более выдержки в характере лом он?..

Дрезден. Декабрь 1883 г.

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"

Рейтинг@Mail.ru