[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Из "Записок революционера" (П. А. Кропоткин)

("Князь Кропоткин был у меня и крайне мне понравился. Очень интересная личность!"* - писал Тургенев П. Л. Лаврову 5/17 марта 1878 года. Зиму 1877/78 года Петр Алексеевич Кропоткин (1842 - 1921) жил в Париже, куда приехал из Петербурга вскоре после побега, совершенного им 30 июня ст. ст. 1876 года. Тургенев, по словам мемуариста, "выразил желание нашему общему приятелю, П. Л. Лаврову, повидаться со мной и, как настоящий русский, отпраздновать мой побег...". С этой встречи и началось знакомство Тургенева с видным деятелем народничества семидесятых - восьмидесятых годов, ученым большого масштаба (историком, биологом, географом), мыслителем, личностью поистине замечательной: "Представитель высшей русской аристократии, князь, Рюрикович по крови, имевший больше прав на российский престол, чем Романовы..."**, движимый ненавистью к деспотии и любовью к человеку, он сформировался в убежденного революционера, вдохновенного пропагандиста освободительных идей.

В 1878 году Тургенев часто видится с Кропоткиным. По словам Лаврова, писатель вел с ним долгие разговоры "о его планах и взглядах на русские общественные дела...".

Кропоткин называл себя "восторженным поклонником" произведений Тургенева. В своей работе "Идеалы и действительность в русской литературе" автор отводит Тургеневу одно из первых мест в истории русского искусства. Тургенев-писатель был особенно близок, созвучен Кропоткину. Совершенное "чувство прекрасного" и "высоко интеллектуальное содержание" творчества - в этом, по его мнению, "главная характеристика... поэтического гения" Тургенева.

Кропоткин (так же как Лавров и Лопатин) читал "Новь" еще в корректурных листах. Примечательно, что отношение Кропоткина к этому роману было несколько иным, чем, скажем, у Лаврова и Лопатина. Соглашаясь, что повесть не дает вполне правильного понятия о народничестве, Кропоткин тем не менее утверждал: "Тургенев, с обычным удивительным чутьем, подметил наиболее выдающиеся черты движения". Он считал, что "Новь" рисует лишь "ранние фазы движения", что начни Тургенев писать роман несколькими годами позже, то героем бы его стал человек действия, "базаровского или инсаровского типа".

Воспоминания П. А. Кропоткина о Тургеневе составили небольшую главу "Записок революционера" (ч. 6, гл. VI). Всемирно известные мемуары Кропоткина, написанные великолепным пером публициста, историка, философа, содержащие огромной важности документальный материал по истории русского освободительного движения, стоят в одном ряду с такими мемуарными эпопеями, как "Былое и думы" Герцена, "История моего современника" В. Г. Короленко.

"Записки революционера" впервые опубликованы на английском языке и вскоре же были переведены почти на все языки мира - французский, немецкий, голландский, исландский, польский, шведский, норвежский, датский, болгарский, чешский, японский и др. На русском языке впервые появились в 1902 году в Лондоне, затем были опубликованы в издательстве "Знание" в 1906 году.

Текст печатается по изданию: П. А. Кропоткин. Записки революционера. М., "Наука", 1966)

* (Тургенев, Письма, т. XII, кн. 1, с. 294)

** (См. в ст. Е. Таратуты "История одной книги". - "Прометей", № 3. М., 1967, с. 170)

Во время этого* пребывания в Париже я познакомился с И. С. Тургеневым. Он выразил желание нашему общему приятелю, П. Л. Лаврову, повидаться со мной и, как настоящий русский, отпраздновать мой побег1 небольшим дружеским обедом. Я переступил порог квартиры великою романиста почти с благоговением. Своими "Записками охотника" он оказал громадную услугу России, вселив отвращение к крепостному праву (я тогда не знал еще, что Тургенев принимал участие в "Колоколе"2), а последующими своими повестями он принес молодой интеллигентной России не меньшую пользу. Он вселил высшие идеалы и показал нам, что такое русская женщина, какие сокровища таятся в ее сердце и уме и чем она может быть как вдохновительница мужчины. Он нас научил, как лучшие люди относятся к женщинам и как они любят. На меня и на тысячи моих современников эта сторона писаний Тургенева произвела неизгладимое впечатление, гораздо более сильное, чем лучшие статьи в защиту женских прав3. Повесть Тургенева "Накануне" определила с ранних лет мое отношение к женщине, и, если мне выпало редкое счастье найти жену но сердцу и прожить с ней вместе счастливо больше двадцати лет, этим я обязан Тургеневу.

* (Зимой 1877/78 года)

1 (Свой побег Кропоткин совершил из Николаевского госпиталя, куда в связи с болезнью был переведен из дома предварительного заключения)

2 (В пятидесятых - шестидесятых годах Тургенев принимал участие в организации материалов для герценовского "Колокола". Это был период наибольшей духовной близости писателя с Герценом. Подробно об этом см.: С. Рейсер. Тургенев - сотрудник "Колокола". - Тург. сб., Орел, 1940, с. 136 - 147)

3 (Имеются в виду главным образом романы Тургенева "Рудин", "Дворянское гнездо", "Накануне", "Новь")

Внешность Тургенева хорошо известна. Он был очень красив: высокого роста, крепко сложенный, с мягкими седыми кудрями. Глаза его светились умом и не лишены были юмористического огонька, а манеры отличались той простотой и отсутствием аффектации, которые свойственны лучшим русским писателям. Голова его сразу говорила об очень большом развитии умственных способностей; а когда после смерти И. С. Тургенева Поль Бер и Поль Реклю (хирург) взвесили его мозг, то они нашли, что он до такой степени превосходит весом наиболее тяжелый из известных мозгов, именно Кювье1, что не поверили своим весам и достали новые, чтобы проверить себя.

1 (Мозг Тургенева значительно превышал средний вес мозга у мужчин (свыше 2 кг))

В особенности была замечательна беседа Тургенева. Он говорил, как и писал, образами. Желая развить мысль, он прибегал не к аргументам, хотя был мастер вести философский спор: он пояснял ее какой-нибудь сценкой, переданной в такой художественной форме, как будто бы она была взята из его повести.

- Вот вы имели случай много наблюдать французов, немцев и других европейцев, - как-то сказал он мне. - Вы, верно, заметили, что существует неизмеримая пропасть между многими воззрениями иностранцев и нас, русских: есть пункты, на которых мы никогда не сможем согласиться.

Я ответил, что не заметил таких пунктов.

- Нет, они есть. Ну вот вам пример. Раз как-то мы были на первом представлении одной новой пьесы. Я сидел в ложе с Флобером, Доде, Золя (не помню точно, назвал ли он и Доде и Золя, но одного из них он упомянул, наверно). Все они, конечно, люди передовых взглядов. Сюжет пьесы был вот какой. Жена разошлась с своим мужем и жила теперь с другим. В пьесе он был представлен отличным человеком. Несколько лет они были совершенно счастливы. Дети ее, мальчик и девочка, были малютками, когда мать разошлась с их отцом. Теперь они выросли и все время полагали, что сожитель их матери был их отец. Он обращался с ними, как с родными детьми: они любили его, и он любил их. Девушке минуло восемнадцать лет, а мальчику было около семнадцати. И вот сцена представляет семейное собрание за завтраком. Девушка подходит к своему предполагаемому отцу, и тот хочет поцеловать ее. Но туг мальчик, узнавший как-то истину, бросается вперед и кричит: "Не смейте! N'osoz pas!" Это восклицание вызвало бурю в театре. Раздался взрыв бешеных аплодисментов. Флобер и другие тоже аплодировали. Я, конечно, был возмущен.

- Как! - говорил я. - Эта семья была счастлива... Этот человек лучше обращался с детьми, чем их настоящий отец... мать любила его, была счастлива с ним... Да этого дрянного, испорченного мальчишку следует просто высечь... Но сколько я ни спорил потом, никто из этих передовых писателей не понял меня1.

1 (Этот эпизод относится к премьере пьесы Э. Ожье "Madam Caverlet", которая состоялась 4 марта 1876 г. О нем вспоминают многие русские и иностранные мемуаристы: Э. де Гонкур, Ардов (Е. И. Апрелева-Бларамберг), Оскар Браунинг (биограф английской писательницы Джордж Эллиот, с которой Тургенев находился в приятельских отношениях))

Я, конечно, был совершенно согласен с Тургеневым в его взглядах на этот вопрос и заметил только, что знакомства его были, по преимуществу, в средних классах. Там разница между нациями сильно заметна. Мои же знакомства были исключительно среди рабочих: а все работники, и в особенности крестьяне всех стран очень похожи друг на друга.

Говоря это, я был, однако, совершенно неправ. Познакомившись впоследствии поближе с французскими рабочими, я часто думал о справедливости замечания Тургенева. Действительно, существует глубокая пропасть между взглядами русских на брак и темп понятиями, которые господствуют во Франции как среди буржуазии, так и среди работников. Во многих других отношениях русские взгляды так же глубоко разнятся от взглядов других народов.

После смерти Тургенева где-то было сказано, что он собирался написать повесть на эту тему. Если он начал ее, то рассказанная мною сейчас сцена непременно должна быть в его рукописи. Как жаль, что Тургенев не написал этого произведения!1 Вполне "западник" по взглядам, он мог высказать очень глубокие мысли по предмету, который, наверное, глубоко интересовал его всю жизнь.

1 (Имеется в виду замысел неосуществленного романа Тургенева о русском и французском социалистах (см. воспоминания Лаврова))

Из всех беллетристов XIX века Тургенев, без сомнения, не имеет себе равных по художественной отделке и стройности произведений. Проза его звучна, как музыка, - как глубокая музыка Бетховена; а в ряде его романов - "Рудин", "Дворянское гнездо", "Накануне", "Отцы и дети", "Дым" и "Новь" - мы имеем быстро развивающуюся картину "делавших историю" представителей образованного класса, начиная с 1848 года. Все типы очерчены с такой философской глубиной и знанием человеческой природы и с такою художественною топкостью, которые не имеют ничего равного ни в какой другой литературе. Между тем большая часть молодежи приняла роман "Отцы и дети", который Тургенев считал своим наиболее глубоким произведением, с громким протестом1. Она нашла, что нигилист Базаров отнюдь не представитель молодого поколения. Многие видели даже в нем карикатуру на молодое поколение. Это недоразумение сильно огорчало Тургенева. Хотя примирение между ним и молодежью и состоялось впоследствии в Петербурге2, после "Нови", по рана, причиненная этими нападками, никогда не залечилась.

1 (См. в наст. т. воспоминания Н. Г. Чернышевского, Г. З. Елисеева, Е. Н. Водовозовой)

2 (Имеются в виду торжественные встречи И. С. Тургенева, устроенные передовыми кругами русской интеллигенции во время приезда писателя в Россию в 1879 г. См. воспоминания М. М. Ковалевского и коммент. к ним в т. 2 наст. изд.)

Тургенев знал от Лаврова, что я восторженный поклон- пик его произведений, и раз, когда мы возвращались в карете после посещения мастерской Антокольского, он спросил меня, какого я мнения о Базарове. Я откровенно ответил: "Базаров - великолепный тип нигилиста, но чувствуется, что вы не любите его так, как любили других героев".

- Напротив, я любил его, сильно любил, - с неожиданным жаром воскликнул Тургенев. - Вот приедем домой, я покажу вам дневник, где записал, как я плакал, когда закончил повесть смертью Базарова1.

1 (Рассказ П. А. Кропоткина о существовании "Дневника", в котором Тургенев записывал все, относящееся к герою будущего романа, подтверждается и самим писателем в статье "По поводу "Отцов и детей" и свидетельствами других современников. "Когда я писал Базарова, - рассказывал Тургенев, - я вел от его имени дневник. Книгу ли новую прочитаю, человека интересного встречу или событие какое-нибудь общественное произойдет, - я все это вносил в дневник с точки зрения Базарова. Вышла претолстая тетрадь - и очень интересная, но она пропала у меня. Кто-то взял почитать и не возвратил" (И. Я. Павловский. Воспоминания об И. С. Тургеневе (Из записок литератора). - "Русский курьер", 1884, № 199, 21 июля))

Тургенев, без всякого сомнения, любил умственный облик Базарова. Он до такой степени отождествил себя с нигилистической философией своего героя, что даже вел дневник от его имени, в котором оценивал события с базаровской точки зрения. Но я думаю, что Тургенев больше восхищался Базаровым, чем любил его. В блестящей лекции о Гамлете и Дон-Кихоте он разделил всех "двигающих историю" людей на два класса, представленных тем или другим из двух этих типов. "Анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверие. Он весь живет для самого себя, он эгоист; но верить в себя даже эгоист не может", - так характеризовал Тургенев Гамлета. Поэтому он - скептик и потому никогда ничего не сделает, тогда как Дон-Кихот, сражающийся с ветряными мельницами и принимающий бритвенный тазик за Мамбринов шлем (кто из нас не делал подобных ошибок?), ведет за собою массы. Массы всегда следуют за тем, кто, не обращая внимания ни на насмешки большинства, ни на преследования, твердо идет вперед, не спуская глаз с цели, которая видна, быть может, ему одному. Дон-Кихоты ищут, падают, снова поднимаются и в конце концов достигают. И это вполне справедливо. Однако "хотя отрицание Гамлета сомневается в добре, но во зле оно не сомневается и вступает с ним в ожесточенный бой..."

"Скептицизм Гамлета не есть также индифферентизм", "но в отрицании, как в огне, есть истребляющая сила", и эта сила истребляет его волю.

В этих мыслях, мне кажется, Тургенев дал ключ к пониманию его отношения к своим героям. Он и некоторые из его лучших друзей были более или менее Гамлетами. Тургенев любил Гамлета и восторгался Дон-Кихотом. Вот почему он уважал также Базарова. Он отлично изобразил его умственное превосходство, он превосходно понял трагизм одиночества Базарова; но он не мог окружить его тою нежностью, тою поэтической любовью, которую, как больному другу, он уделял своим героям, когда они приближались к гамлетовскому типу. Такая любовь была бы здесь неуместна, и мы чувствовали ее отсутствие!

- Знали ли вы Мышкина? - спросил он меня раз в 1878 году. (Когда судили наши кружки, сильная личность Мышкина, как известно, резко выступила вперед.)

- Я хотел бы знать все, касающееся его, - продолжал Тургенев. - Вот человек, - ни малейшего следа гамлетовщины. - И, говоря это, Тургенев, очевидно, обдумывал новый тип, выдвинутый русским движением и не существовавший еще в период, изображенный в "Нови". Тип такого революционера появился года два спустя после выхода "Нови" из печати1.

1 (Среди народнической молодежи, привлекавшейся по известному процессу 193-х в 1877 г., находился выдающийся революционер И. Н. Мышкин. Его арестовали после неудавшейся попытки организовать побег Чернышевского. Одним из самых сильных моментов этого процесса была чрезвычайно смелая речь Мышкина, в которой он призывал к всеобщему народному восстанию. Тургенев, внимательно следивший за процессом, "даже сквозь сухие официальные отчеты" сумел, по мнению Кропоткина, угадать среди осужденных новый тип людей - "людей действия")

В последний раз я видел И. С. Тургенева не то осенью, не то в июле 1881 года. Он был уже очень болен и мучился мыслью, что его долг - написать Александру III, который недавно вступил на престол и колебался еще, какой политике последовать, указать ему на необходимость дать России конституцию1. С нескрываемой горестью Тургенев говорил мне: "Чувствую, что обязан это сделать; но я вижу также, что не в силах буду это сделать". В действительности он терпел уже страшные муки, причиняемые раком спинного мозга. Ему трудно было даже сидеть и говорить несколько минут. Так он и не написал тогда, а несколько недель позже это уже было бы бесполезно: Александр III манифестом объявил о своем намерении остаться самодержавным правителем России.

1 (В связи с этим интересно отметить упоминания современников о существовании проекта конституции, якобы принадлежащего И. С. Тургеневу (ЛН, т. 76, с. 224))

Еще одно воспоминание. Тургенев как-то заговорил со мной о тех книжках, которые издавал для народа наш кружок. "Да... по это все не то, что нужно"1, - заметил он, задумавшись о чем-то, и, к моему удивлению, тут же упомянул, как наш народ расправляется с конокрадами... Точных его слов не могу припомнить, но смысл его замечания врезался мне в память. К сожалению, кто-то, вошедший в кабинет, прервал наш разговор, и впоследствии я не раз спрашивал себя: "Что же такое он хотел сказать?"

1 (Суждения Тургенева о том, как нужно писать популярные книги "для народа", см. в его письмах к П. Л. Лаврову (ЛН, т. 73, кн. вторая, с. 28, 30))

И вот через несколько времени после его смерти появился его рассказ, продиктованный им перед смертью г-же Виардо по-французски и переведенный на русский язык Григоровичем, где рассказано, как крестьяне расправились с одним помещиком-конокрадом...1

1 (Речь идет о рассказе "Une fin" ("Конец") в "La Nouvelle Revue", 1866, 1-er Fevrier. Русский перевод, выполненный Д. В. Григоровичем, появился в первом номере "Нивы" за 1886 г. (см. Тургенев, Соч., т. XIII))

Известно, как Тургенев любил искусство; и когда он увидал в Антокольском действительно великого художника, он с восторгом говорил о нем. "Я не знаю, встречал ли я в жизни гениального человека или нет, но если встретил, то это был Антокольский", - говорил мне Тургенев. И тут же, смеясь, прибавил: "И заметьте, ни на одном языке правильно не говорит. По-русски и по-французски говорит ужасно... но зато скульптор - великолепный". И когда я сказал Тургеневу, до чего я еще совсем юношей восторгался "Иваном Грозным" Антокольского и что мне особенно поправилась его вылепленная из воска группа евреев, читающих какую-то книгу, и инквизиторы, спускающие их в погреб, то Тургенев настоял, чтобы я непременно посмотрел только что законченную статую "Христос перед народом". Я совестился идти и, может быть, помешать Антокольскому, но тогда Тургенев решил, что он условится с Антокольским и в назначенный день поведет И. Л. Лаврова и меня в мастерскую Антокольского.

Так и сделали. Известно, как поразительно хороша эта статуя. Особенно поражает необыкновенная грусть, которой проникнуто лицо Христа при виде толпы, вопиющей: "Распни его!" В то же время вся фигура Христа поражает своей мощью, особенно если смотреть сзади - кажется, что видишь здорового, могучего крестьянина, связанного веревками.

- А теперь посмотрите его сверху, - сказал мне Тургенев, - вы увидите, какая мощь, какое презрение в этой голове...

И Тургенев стал просить у Антокольского лестницу, чтобы я мог увидеть эту голову сверху. Антокольский отнекивался:

- Да нет, Иван Сергеевич, зачем?

- Нет, нет, - настаивал Тургенев, - ему это нужно видеть: он революционер.

И действительно, когда принесли лестницу и я взглянул на эту голову сверху, я понял всю умственную мощь этого Христа, его глубокое презрение к глупости вопившей толпы, его ненависть к палачам. И, стоя перед статуей, хотелось, чтобы Христос разорвал связывающие его Деревки и пошел разгонять палачей...1

1 (Тургенев познакомился с М. Антокольским в 1871 г. в Петербурге. Он был одним из первых посетителей мастерской скульптора, увидевших только что завершенную статую "Иван Грозный". Об этой встрече М. Антокольский вспоминает в своих заметках "Из автобиографии". Тургенев сразу оценил огромный талант Антокольского. Вскоре он написал статью о молодом скульпторе, которая была опубликована в "С.-Петербургских ведомостях", 1871, № 50, 19 февраля (Тургенев, Соч., т. XIV, с. 246 - 250))

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"

Рейтинг@Mail.ru