[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]





предыдущая главасодержаниеследующая глава

1861-1864

ССОРА С ТОЛСТЫМ.- НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ДУЭЛЬ.- "ОТЦЫ И ДЕТИ".- "ПРОЕКТ КОНСТИТУЦИИ И. С. ТУРГЕНЕВА".- ДЕЛО О СНОШЕНИЯХ С ЛОНДОНСКИМИ ЭМИГРАНТАМИ.- ПЕРЕСЕЛЕНИЕ В БАДЕН-БАДЕН.- "ПРИЗРАКИ".

Вернувшись из Москвы... я принужден был хлопотать о постановке купленной мной в Москве конной молотилки. Вдруг получаю следующее письмо Тургенева из Спасского 19 мая 1861 г.: Fetie carissime* посылаю вам записку от Толстого, которому я сегодня же написал, чтобы он непременно приехал сюда в начале будущей недели, для того чтобы совокупными силами ударить на вас в вашей Степановке пока еще поют соловьи и весна улыбается "светла, блаженно-равнодушна"...

* (Дражащий Фет.)

Невзирая на любезные обещания, показавшаяся из-за рощи коляска... была для нас неожиданностью; и мы несказанно обрадовались, обнимая Тургенева и Толстого...

Когда гости оправились то дороги... мы пустились в самую оживленную беседу, на какую способны бывают только люди, еще не утомленные жизнью.

После обеда мы с гостями втроем отправились в рощицу... там на опушкемы, разлегшись в высокой траве, продолжали наш прерванный разговор еще с большим оживлением... Когда вечером приезжим были указаны надлежащие ночлеги, Тургенев сказал: "а сами хозяева будут, вероятно, ночевать между небом и землей?"

Утром, в наше обыкновенное время, т.-е. в восемь часов, гости наши вышли в столовую, в которой жена моя занимала верхний конец стола за самоваром, а я, в ожидании кофея, поместился на другом конце. Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой - по левую. Зная важность, которую Тургенев в это время придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английской гувернанткой. Тургенев стад изливаться в похвалах гувернантке и, между прочим, рассказал, что гувернантка с английской пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей. "Теперь,- сказал Тургенев,- англичанка требует, чтобы дочь моя забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив последнюю, возвращала по принадлежности".

- И вы это считаете хорошим? - спросил Толстой.

- Конечно, это сближает благотворительницу с насущною нуждою.

- А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю театральную сцену.

- Я вас прошу этого не говорить! - воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.

- Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден? - отвечал Толстой.

Не успел я крикнуть Тургеневу: "перестаньте!" - как, бледный от злобы, он сказал: "так я вас заставлю молчать оскорблением!" С этим словом он вскочил из-за стола и, схватившись руками за голову, взволнованно зашагал в другую комнату. Через секунду он вернулся и сказал... обращаясь к жене моей: "Ради бога, извините мой безобразный поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь!" С этим вместе он снова ушел.

А. Фет. Мои воспоминания, ч. I.

Тургенев сказал: "Стало быть, вы находите, что я дурно воспитываю дочь?" Л. Н. ответил на это, что он думает то, что говорит, и что, не касаясь личностей, просто выражает свою мысль. Тургенев рассердился и вдруг сказал: "А если вы будете так говорить, я вам дам в рожу".

Л. Н. встал и уехал в Богуслов,- станция, находившаяся между нашим именьем - Никольским и именьем Фета - Степановкой. Оттуда Лев Николаевич послал за ружьями и пулями, а к Тургеневу- письмо с вызовом за оскорбление. В письме этом он писал Тургеневу, что не желает стреляться пошлым образом, т.-е. что два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским, а желает стреляться по - настоящему и просит Тургенева приехать в Богуслов к опушке леса с ружьями.

Всю ночь Лев Николаевич не спал и ждал. К утру пришло письмо от Тургенева, что, напротив, он не согласен стреляться как предлагает Толстой, а желает дуэли по всем правилам. На это Лев Николаевич написал Тургеневу: "Вы меня боитесь, а я вас презираю и никакого дела с вами иметь не хочу".

Дневники С. А. Толстой.

Сцена, бывшая у него с Толстым, произвела на меня тяжелое впечатление. Но... я думаю, что в сущности у Толстого страстно любящая душа, и он хотел бы любить Тургенева со всей горячностью, но, к несчастью, его порывчатое чувство встречает одно короткое, добродушное равнодушие.

Письмо В. Боткина - А. Фету (242).

Тургенев во всех своих письмах заявляет, что первым виновником ссоры был он сам своим неосторожным словом, что и должно было предполагать, зная его старую привычку... отвечать ядовитым замечанием на всякую речь, которая ему не нравилась, а таких речей было не мало у Л. Н. Т-го в последних сношениях его с Тургеневым. В одном из своих писем... Тургенев старается уверить, что Толстой его ненавидел с самого начала и сам он, Тургенев, никогда не любил его, но вслед затем являются от Ивана Сергеевича известия совершенно противоположного смысла и характера.

П. Анненков. Литературные воспоминания.

Между нами существовала давнишняя антипатия. Я его всячески избегал, но он, не переставая меня ненавидеть, все меня отыскивал и старался сближаться со мною... Он сходился со мною как будто для того, чтобы дразнить и бесить меня. По поводу совершенно постороннего разговора (дело шло о филантропии) я, уже внутренне взбешенный, сказал ему грубую дерзость. Я ожидал немедленного вызова, но он сначала был весьма мягок и вежлив, и только когда я уже извинился письменно - досада в нем вспыхнула. Словом, вышла неприятная история, которая тянулась несколько дней, в течение которых я был убежден, что поединок будет неизбежен... Кое-как дело уладилось, но мы теперь раззнакомились навсегда.

Письма И. С. Тургенева - Е. Е. Ламберт.

Виноват был я фактически, хотя в основании лежали причины, меня оправдывающие.

Письма И. С. Тургенева - Е. Е. Ламберт.

Причины этой ссоры мы не знали - знали только, что отец вызвал Тургенева на дуэль и что Тургенев отказался от нее... Я вполне сочувствовала Тургеневу, отказавшемуся драться с отцом, и не могла понять, почему отказ от дуэли считался позором.

Т. Сухотина-Толстая. Друзья и гости Ясной Поляны.

Прошло несколько времени, Лев Николаевич... написал Тургеневу письмо, в котором жалел, что их отношения враждебны, писал: "Если а оскорбил вас, простите меня: мне невыносимо грустно думать, что я имею врага". Письмо было послано в Петербург, к книгопродавцу Давыдову, который имел дела с Тургеневым. Но оно не дошло еще до Тургенева, как он из Парижа написал Льву Николаевичу письмо, в котором упрекал его: "Вы всем рассказываете, что я трус и не хотел с вами драться. Так я требую за это удовлетворения и буду с вами драться, когда приеду в Россию" (что то через восемь месяцев, кажется).

Лев Николаевич написал ему, что это так смешно и глупо вызывать драться через восемь месяцев, что я на это могу ответить вам тем же презрением, как и прежде: а если вам нужно себя оправдать перед публикой, то посылаю вам другое письмо, которое можете показывать кому хотите". В письме этом Лев Николаевич писал: "Вы мне сказали, что вы меня ударите по роже, а я отказался драться".

Письмо это было написано под влиянием чувства, что если у Тургенева нет личной настоящей чести, а нужна честь для публики, то вот ему для этого это письмо; но что Лев Николаевич стоит выше этого и мнение публики презирает. И на это Тургенев сумел быть слаб. Он отвечал, что считает себя удовлетворенным. О письме, посланном через книгопродавца Давыдова, так и неизвестно - получил ли его Тургенев. Тем и кончилась эта ссора.

Дневники С. А. Толстой.

(Спасское). Я здесь занят и хозяйственными и литературными делами. С моими крестьянами дело идет пока хорошо - потому что я им сделал всевозможные уступки, но затруднения предвидятся впереди.

Письмо И. Тургенева - Я. Полонскому (211).

Имел очень дружелюбное объяснение с мужиками, которые довольны, так как мои условия для них крайне выгодны; но об выкупе, т.-е. о согласии на участие в выкупе, и слышать не хотят... Здесь у нас еще не назначены мировые посредники. Как только это будет сделано, я приступлю к уставным грамотам, а там и к выкупу, без участия мужиков. Беда в том, что многие не хотят итти на оброк.

Письма И. С. Тургенева - Е. Е. Ламберт.

Роман мой подвигается к концу; явится он в "Русском Вестнике" не прежде зимы.

Письмо И. Тургенева - Я Полонскому (211).

30-го июля, воскресенье. Часа полтора тому назад я кончил наконец свой роман... Не знаю, каков будет успех.- "Современник", вероятно, обольет меня презреньем за Базарова и не поверит, что во все время писания я чувствовал к нему невольное влечение...

И. Тургенев. Литературные воспоминания.

На зиму еду опять в Париж, где постараюсь выдать дочь замуж, что мне в прошлом году не удалось.

Письмо И. Тургенева - Е. Колбасину (211).

(Париж). Все свои дни проводил Иван Сергеевич у Виардо; перед обедом наведывайся в Cafe de la Regense к шахматной доске, на которой считался одним из первых европейских бойцов. По вечерам сиживал он обыкновенно у Виардо или в салонах Н. И. Тургенева и графа де-Сиркура, где его очень баловали, особенно дамы, отзывчивые на женственность его души и сердца. Сам он посещал гостиные Николая Ивановича и графини де-Сиркур с большим удовольствием, если не забывал приглашений,- явление до того обычное, что радушные хозяева приняли наконец свои меры - поручали кому-нибудь из общих знакомых не только своевременно "напоминать" рассеянному любимцу, но самолично заезжать за ним и "собственноручно" доставлять "le cher distrait"* к месту назначения.

* (Рассеянного друга)

Н. Щербань. Тридцать два письма.

Я работаю очень мало и вообще веду жизнь довольно праздную; познакомился с двумя-тремя новыми лицами, но довольно поверхностно. Прежние мои отношения немного огрубели, но зато и закрепли как кора на стареющем дереве: кажется, теперь ничего их не изменит. Играю в шахматы, слушаю хорошую музыку и плыву по течению реки, все более и более тихой и мелкой.

Письма И. С. Тургенева - Е. Е. Ламберт.

Я провел зиму как-то вяло и мало работал; кое-что начал, кое-что задумал, но все это не важно. Здоровье было порядочно; только с некоторых пор сердце у меня не совсем исправно.

Письмо И. Тургенева - Е. Колбасину (211).

Болел он действительно: во-первых - замечательной мнительностью, доходившею до того, что в одно время, в 1862 году, он воображал себя пораженным аневризмом и все нянчился с немецкою машинкою,- не помню: Фридрейха или Гейлигенталя,- рисующей на бумажке прыжки сердцебиений, но еще и невралгией пузыря, которая - жаловался он - внедрилась в него с 1849 года... и которая мучила его нестерпимо.

Раз, когда его "схватило" и он беспомощно лежал в своей спаленке близ кабинета, он вдруг приподнялся на постели и с таким страдальческим выражением, что за него стало больно, проговорил:

- Давно уже, на улице, на моих глазах, вытащили из-под омнибуса человека. Он тут же и скончался, но успел сказать, что сам бросился под колеса от невралгических мук.

Он весь был раздавлен, но повторял: "ах, какое облегчение!" Я понимаю этого человека.

Н. Щербань. Тридцать два письма.

Как я состарился, отяжелел и опустился! Последние 15 лет промелькнули как сон: я никак не могу понять, каким образом мне вдруг стало 43 года, и как это я очутился каким-то чужим почти мне самому стариком. Новые чувства - новые ощущения даже невозможны; остается пережевывать старую жвачку.

Письмо И. Тургенева - П. Анненкову (8).

Принимая у себя, председательствуя на еженедельных обедах, Иван Сергеевич всегда был говорлив, оживлен, весел. И внезапно его передергивало... По лицу облачком пробегала какая-то тень. Тучка эта... навертывалась неожиданно, без всякого видимого повода, при полном телесном здоровьи данной минуты, посреди самого блестящего, иногда юмористического, рассказа. Тургенев на мгновение омрачался, потом, как бы отмахнув что-то от себя или что то пересилив, становился прежним увлекательным собеседником.

Н. Щербань. Тридцать два письма.

Повесть моя отправлена в "Русский Вестник" и вероятно явится в февральской книжке. Жду большей брани, но я на этот счет порядочно равнодушен.

Письмо И. Тургенева - Я. Полонскому (211).

Большая часть молодежи приняла роман "Отцы и дети", который Тургенев считал своим наиболее глубоким произведением, с громким протестом. Она нашла, что нигилист Базаров - отнюдь не представитель молодого поколения. Многие видели даже в нем карикатуру на молодое поколение. Это недоразумение сильно огорчало Тургенева.

П. Кропоткин. Записки революционера.

В литературной деятельности Тургенева "Отцы и дети", эта история двух поколений, явились рубежом его собственного общественного значения. По ту сторону стоял молодой Тургенев, поклявшийся когда-то бороться против крепостного права, а по сю - Тургенев, протестующий против тех, кто тем же путем пошел дальше.

Н. Шелгунов. Воспоминания.

В том, как оценен был Базаров двумя тогдашними критиками радикальных журналов, сказались опять две ступени развития в молодом поколении.

"Нигилисты" постарше зачитывались статьей Антоновича, где произведение Тургенева сравнивалось с "Асмодеем" тогдашнего обскуранта-ханжи Аскоченского; а более молодые упразднители, в лице Писарева, посмотрели на тургеневского героя совсем другими глазами и признали в нем своего человека.

"Современник" и его главный штаб с особенной резкостью отнеслись к роману Тургенева.

П. Боборыкин. За пол века.

Иван Сергеевич... получил не мало писем обвинительного свойства. В резких выражениях и брани авторы писем не стеснялись... Один из них даже дошел до письменного заявления, что-де... "такого" (следует грубое ругательство) "не зазорно и подстрелить из-за угла".

Е. Ардов. Из воспоминаний.

Герцен не любил антиэстетического проявления нигилизма в России и удивлялся негодованию русской молодежи на Тургенева. Он говаривал иногда соотечественникам: "Помилуйте: Базаров апофеоз нигилизма; нигилисты никогда до него не дойдут. В Базарове есть еще много человеческого. Чего же им оскорбляться?"

Н. Огарева-Тучкова. И. С. Тургенев.

Справедливость требует сказать, что благотворное влияние на умы имело сочинение известного писателя Ивана Тургенева "Отцы и дети". Находясь во главе современных русских талантов и пользуясь симпатиею образованного общества, Тургенев этим сочинением неожиданно для молодого поколения, недавно ему рукоплескавшего, заклеймил наших недорослей-революционеров едким именем "нигилистов", и поколебал учение материализма и его представителей.

Отчет о действиях III Отделения (136).

Я замечал холодность, доходившую до негодования, во многих мне близких и симпатических людях; я получил поздравления, чуть не лобзания, от людей противного мне лагеря, от врагов.

И. Тургенев. Литературные воспоминания.

Хотел ли я обругать Базарова или его превознести? Я этого сам не знаю, ибо не знаю, люблю ли я его или ненавижу.

Письмо И. Тургенева - А. Фету (242).

- Я однажды прогуливался и думал о смерти... Вслед за тем предо мной возникла картина умирающего человека. Это был Базаров. Сцена произвела на меня сильное впечатление, и затем начали развиваться остальные действующие лица и само действие.

(И. Тургенев). X. Бойзен. Воспоминания (20).

Без уездного врача Дмитриева не было бы Базарова. Я ехал из Петербурга в Москву во втором классе. Он сидел против меня. Говорили мы мало, о пустяках. Он распространялся о каком-то средстве против сибирской язвы... Меня поражала в нем базаровская манера, и я стал всюду приглядываться к этому нарождающемуся типу. Вскоре после того я узнал, что Дмитриев умер.

(И. Тургенев). А. Половцев. Воспоминания.

- Сочинять... я никогда ничего не мог. Чтобы у меня что-нибудь вышло, надо мне постоянно возиться с людьми, брать их живьем. Мне нужно не только лицо, его прошедшее, вся его обстановка, но и малейшие житейские подробности. Так я всегда писал, и все, что у меня есть порядочного, дано жизнью, а вовсе не создано мною. Настоящего воображения у меня никогда не было.

П. Боборыкин. Тургенев.

Едва ли сомнительно, что, изображая впоследствии Базарова, Тургенев (хотя бы и имел в виду другой живой оригинал, как говорят) вложил в это изображение некоторые черты Добролюбова. Базаров в собственном представлении Тургенева был натура почти героическая, суровая, честная и непреклонная, но и с чертами грубыми, не весьма симпатичными.

А. Пыпин. Несколько воспоминаний (161).

Никто, кажется, не подозревает, что я попытался в нем представить трагическое лицо - а все толкуют: - зачем он так дурен? или - зачем он так хорош?

Письмо И. Тургенева - Ф. Достоевскому (75).

Приданные ему качества не случайны. Я хотел сделать из него лицо трагическое - тут было не до нежностей. Он честен, правдив и демократ до конца ногтей. Базаров, по моему, постоянно разбивает П. П. [Кирсанова], а не наоборот, и если он называется нигилистом, то надо читать: революционером.

Письмо И. Тургенева - К. Случевскому (211).

"Ни отцы, ни дети" - сказала мне одна остроумная дама, по прочтении моей книги: - вот настоящее заглавие вашей повести, и вы сами - нигилист.

И. Тургенев. Литературные воспоминания.

Если читатель не полюбит Базарова со всею его грубостью, бессердечностью, безжалостной сухостью и резкостью - если он его не полюбит, повторяю я - я виноват, и не достиг своей цели. Но рассыропиться, говоря его словами, я не хотел, хотя через это я бы вероятно тотчас имел молодых людей на моей стороне. Я не хотел накупаться на популярность такого рода уступками. Лучше проиграть сражение (и кажется я его проиграл), чем выиграть его уловкой. Мне мечталась фигура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, честная и все-таки обреченная на погибель, потому что она все-таки стоит еще в преддверии будущего - мне мечтался какой-то странный pendant с Пугачевым и т. д. - а мои молодые современники говорят мне, качая головами: "Ты, братец, опростоволосился и даже нас обидел: вот Аркадий у тебя почище вышел - напрасно ты над ним еще не потрудился". Мне остается сделать как в цыганской песне: "снять шапку да пониже поклониться". До сих пор Базарова совершенно поняли, т.-е. поняли мои намерения, только два человека: Достоевский и Боткин [В. П.].

Письмо И. Тургенева - К. Случевскому (211).

Как живо рисовались предо мною... выводимые мною типы... Когда я писал заключительные строки "Отцов и Детей", я принужден был отклонять голову, чтобы слезы не капали на рукопись.

(И. Тургенев). М. Ковалевский. Воспоминания.

Когда я заинтересовываюсь каким-либо характером, он овладевает моим умом, он преследует меня днем и ночью и не оставляет меня в покое, пока я не отделаюсь от него. Когда я читаю, он шепчет мне на ухо свои мнения о прочитанном: когда я иду гулять, он высказывает свои суждения обо всем, что бы я ни услышал и ни увидел. Наконец, мне приходится сдаваться - я сажусь и пишу его биографию. Я спрашиваю себя: кто были его отец и мать, что за люди они были, какого рода семью представляли, каковы были их привычки и т. д. Затем я перехожу к истории воспитания моего героя, к его наружности, к местности, где он провел годы, в которые формируется характер. Иногда я иду даже дальше, как, например, это было с Базаровым. Он так завладел мной, что я вел от его имени дневник, в котором он высказывал свои мнения о важнейших текущих вопросах - религиозных, политических и социальных.

(И. Тургенев). X. Бойзен. Воспоминания (20).

При сочинении Базарова я не только не сердился на него, но чувствовал к нему "влечение, род недуга",- так что Катков на первых порах ужаснулся и увидал в нем апофеозу "Современника" и вследствие этого уговорил меня выбросить не мало смягчающих черт, в чем я раскаиваюсь... Шутка была бы неважная представить его идеалом; а сделать его волком и все таки оправдать его, это было трудно; и в этом я вероятно не успел; но я хочу только отклонить нарекание в раздражении против него.

Письмо И. Тургенева - А. Герцену (147).

М. Н. Катков принял меня очень добродушно, но речь его была сдержанна. Он не восхищался романом, а, напротив, с первых же слов заметил: "Как не стыдно Тургеневу было спустить флаг перед радикалом и отдать ему честь как перед заслуженным воином?" - Но, М. Н.,- возражал я,- этого не видно в романе: Базаров возбуждал там ужас и отвращение. "Это правда,- отвечал он, - но в ужас и отвращение может рядиться и затаенное благоволение, а опытный глаз узнает птицу в этой форме"... - Неужели вы думаете, М. Н., - воскликнул я, - что Тургенев способен унизиться до апофеозы радикализму, до покровительства всякой умственной и нравственной распущенности?.. "Я этого не говорил,- отвечал г. Катков, горячо и видимо воодушевляясь,- а выходит похоже на то. Подумайте только, молодец этот, Базаров, господствует безусловно над всеми и нигде не встречает себе никакого дельного отпора. Даже и смерть его есть еще торжество, венец, коронующий эту достославную жизнь, и это, хотя и случайное, но все-таки самопожертвование. Далее итти нельзя!" - Но, М. Н., - заметил я,- в художественном отношении никогда не следует выставлять врагов своих в неприглядном виде, а, напротив, рисовать их с лучшей стороны. - "Прекрасно-с,- полу-иронически и полуубежденно возражал г. Катков: - но тут, кроме искусства, припомните, существует еще и политический вопрос. Кто может знать, во что обратится этот тип? Ведь это, только начало его. Возвеличивать спозаранку и украшать его цветами творчества значит делать борьбу с ним вдвое труднее впоследствии".

П. Анненков. Литературные воспоминания.

Я готов сознаться (и уже печатно сознался в своих "Воспоминаниях"), что я не имел права давать нашей реакционной сволочи возможность ухватиться за кличку, за имя; писатель во мне должен был принести эту жертву гражданину - и потому я признаю справедливыми и отчуждение от меня молодежи и всяческие нарекания.

Письмо И. Тургенева - М. Салтыкову (211).

Я чувствовал тогда, что народилось что-то новое; я видел новых людей, но представить, как они будут действовать, что из них выйдет,- я не мог. Мне оставалось или совсем молчать, или написать только то, что я знаю. Я выбрал последнее.

(И. Тургенев). Воспоминания Н. А. Островской.

Приехал в Петербург Тургенев, по обыкновению собравшийся проводить лето в России. Он навестил и редакцию "Времени", застал нас в сборе и пригласил Михаила Михайловича, Федора Михайловича и меня к себе обедать, в гостиницу Клея (что ныне "Европейская"). Буря, поднявшаяся против него, очевидно его тревожила. За обедом он говорил с большою живостью и прелестью, и главною темою были отношения иностранцев к русским, живущим за границею. Он рассказывал с художественною картинностью, какие хитрые и подлые уловки употребляют иностранцы, чтобы обирать русских, присвоить себе их имущество, добиться завещания в свою пользу и т. д. Много раз потом мне приходил на мысль этот разговор, и я жалел, что эти тонкие наблюдения и, конечно, множество подобных им, собранных во время долгого житья за границей, остались нерассказанными печатно.

Н. Страхов. Воспоминания о Достоевском.

Самарин [Ю. Ф.

в письме к И. С. Аксакову, которого я видел в Москве, упрекает меня - в чем бы вы думали? - в гражданской трусости: ему бы хотелось, чтоб я Базарова смешал с грязью; другие, напротив, ярятся на меня за то, что я будто оклеветал его - словом хаос

Письмо И. Тургенева - П. Анненкову (181).

За работу я пока не принимался и если напишу что-нибудь, то это будет вроде сказки: приниматься за вещь вроде "Отцов и детей" нет во мне никакой охоты. Господи! Что я вынес толков и споров! Это лестно, но под конец утомительно и, главное, бесполезно.

Письма И. С. Тургенева - Е. Е. Ламберт.

Я вам когда-нибудь расскажу, если не забуду, все впечатления, вынесенные мною из последнего моего пребывания в России, как меня били руки, которые я бы хотел полгать, и ласкали руки другие, от которых я бы бежал за тридевять земель и т. д.

Письмо И. Тургенева - М. Марко Вовчек (219).

Мое божество* произвело на меня действие странное: я вижу, что теперь колесо покатилось благополучно вперед - но присутствовать при том, как оно будет то прыгать через камни, то тонуть в грязи - не желаю; довольно с меня знать, что оно пошло.

* (Народ.)

Письмо И. Тургенева - М. Марко Вовчек (219).

Шли в петербургском литературном мире горячие толки об основании литературного клуба... и мне приходилось чаще обыкновенного бывать в собраниях молодых литераторов и нелитературной молодежи, группировавшейся около них. На одном из вечеров хозяин, мой близкий тогдашний приятель - литератор... познакомил меня с молодым человеком, поляком, которого звали Бени и который только-что приехал тогда из-за границы. Этот же литератор мне говорил, что Бени привез с собою разные бумаги от Тургенева и от Герцена (кажется), и, между прочим, я очень хорошо помню, что говорилось о "проекте конституции", написанном И. С. Тургеневым. Ни одной из этих бумаг я не видал и не читал... Тем не менее мне случилось присутствовать чуть ли не при последней минуте существования этих бумаг. Несколько позже, в период гонения на студентов, арестовали сходку их в квартире литератора Альбертини. Узнал я это немедленно на вечере одного бывшего правоведа... где был и Бени... Бени очень испугался полученного известия, опасаясь, повидимому, того же ареста. Высказана была необходимость сжечь бумаги, которые все еще находились в кармане у Бени (не знаю все ли, но, насколько помнится, тут тоже говорилось и о проекте конституции Ивана Сергеевича). Мой приятель и Бени удалились в другую комнату... Там совершилось, повидимому, ауто-да-фе.

П. Лавров. И. С. Тургенев.

Любезнейший НН.*. Посылаю вам, по обещанию, переданный мне адрес. Вы увидите, что я не сделал никаких изменений: по зрелом соображении я нашел, что мне предстояло почти весь адрес** переделать, на что я, разумеется, не имел никакого права. Я уже излагал вам, в чем я не схожусь с Н. П.*** - считаю нужным повторить вам мои слова и прошу вас доставить это письмо в Лондон.

* (Письмо, повидимому, адресовано Артуру Бени, принимавшему участие в радикальном движении 60-х годов.)

** (Речь идет о подаче Александру II адреса о созыве Земского собора. Земские и дворянские собрания с 1862 г. подавали подобные адреса. Тургенев разбирает проект адреса, составленный при участии редакторов "Колокола".)

*** (Огаревым.)

a) Адрес, по-моему, наполнен фактическими неверностями во всем, что касается введения уставных грамот... выкупа, состояния крестьян и помещиков. Это - род обвинительного акта против Положения, а с Положением начинается новая эра России. Правительство это знает, а потому вся первая половина адреса покажется ему, и, по справедливости, неосновательною.

b) Редакция адреса составлена ясно с целью приобрести несколько сотен или тысяч подписей от крепостников, которые, обрадовавшись случаю высказать свою вражду к эмансипации и Положению, зажмурят глаза на последствия Земского собора. Но, во-первых, это недобросовестно - и не нашей партии заключать какие бы то ни было коалиции. Мы держимся только принципами и ясным и честным высказыванием их. Такая дипломатия никуда не годится.

c) Если этот адрес дойдет до крестьян, а это несомненно, то они, по справедливости, увидят в нем новое нападение дворянства на освобождение. В одной фразе даже выражается как бы сожаление о невозможности барщины. Другие фразы (вроде, например, следующих: "Русская земля остается невозделанной - крестьянин не имеет ни времени ни охоты обрабатывать собственные поля") поразят крестьянина своей явной неправдой, а мысль о Земском соборе не утешит его ни на волос, если даже не испугает его. Главное наше несогласие с Огаревым и Герценом, а также с Бакуниным, состоит именно в том, что они, презирая и чуть не топча в грязь образованный класс России, предполагают революционные или реформаторские начала в народе; на деле, это - совсем наоборот. Революция, в истинном и живом значении этого слова (я бы мог прибавить: "в самом широком значении этого слова"), существует только в меньшинстве образованного класса,- и это достаточно для ее торжества, если мы только самих себя истреблять не будем...

Я должен вам признаться, что сам ношусь с мыслью адреса и полагаю составить его в Париже. Нечего и говорить, что я сообщу мой проект в Лондон. Программа адреса вкратце следующая:

"Признав великое благо, основанное Положением, указать на необходимость некоторых дополнений и улучшений, а главное, на настоятельную потребность привести весь остальной состав русского государства в гармонию с совершившимся переворотом, а для этого, раскрыв беспощадной рукой все безобразия нашей администрации, суда, финансов и т. д., требовать созвания Земского собора, как единого спасения России,- одним словом, доказать правительству, что оно должно продолжать дело, им начатое". Я очень хорошо знаю, что правительство не примет подобного адреса - и даже будет готово наказать подписавшихся; но, также как сообщенный мне адрес, он будет написан для возбуждения общественного мнения - и, по крайней мере, всякий будет в состоянии пристать к нему, не изменив своим убеждениям и не скрывая их*.

* (Адрес не был написан Иваном Сергеевичем.)

Письма Кавелина и Тургенева к Герцену.

"Перед моей последней поездкой в Россию,- рассказывал Тургенев,- приходит ко мне Бакунин и просит препроводить к нему каким-нибудь образом его жену, которая находилась тогда в Москве. Я обещал. Накануне моего отъезда из Парижа является он опять, таинственный, с тетрадкой в руках, сует мне тетрадку: "вот тебе наш тайный шрифт на всякий случай.- Зачем мне шрифт? На какой случай? "А чтобы жену мою отправить. Может быть понадобится". Однако шрифта я не взял. Съездил я в Россию, жену ему препроводил и вернулся. А он между тем написал мне вдогонку письмо с какими-то инструкциями и не только прямо по почте, но даже подписался полным именем. Письмо это, конечно, попало куда следует. К счастью, пришло оно в Россию, когда меня уже там не было".

Воспоминания Н. А. Островской.

Ты один из противного лагеря остаешься нам другом, и с тобою одним мы можем говорить, выворачивая все сердце наружу. А хорошо, что у тебя есть на Западе свои люди, друзья, и что в западном мире ты создал для своего обихода свой собственный мир. В России между твоими теперешними единомышленниками, людьми "средними", тебе, я думаю, приходилось жутко. Ведь для такого порядочного человека, как ты, не может быть возможности жить с такими дрянными людьми, как все, которым позволено ныне открыто говорить и печатать в России.

Письмо М. Бакунина - И. Тургеневу (21).

Что за человек Бакунин? - спрашиваете Вы.- Я в Рудине представил довольно верный его портрет: теперь это Рудин, не убитый на барикаде. Между нами: это - развалина. Будет еще копошиться помаленьку и стараться поднимать славян - но из этого ничего не выйдет. Жаль его: - тяжелая ноша - жизнь устарелого и выдохшегося агитатора. Вот мое откровенное мнение о нем.

Письмо И. Тургенева - М. Марко Вовчек (219).

В январе 1863 г. Ивана Сергеевича постигла очень обеспокоившая его неприятность: был заподозрен характер его сношений с лондонскими эмигрантами, преимущественно с Герценом.

Н. Щербань. Тридцать два письма.

Когда я езжу в Россию, я обыкновенно беру с собой особенный чемодан для разных посылок от знакомых. И на этот раз натаскали мне множество свертков бумаг, писем и всего на свете. Я все уложил, конечно, чужих бумаг не читал, чужих писем не распечатывал. Чемодан этот отправил я с другими вещами транспортом. Ждал я его, ждал, так и не дождался; пропал он. А пропал он не даром. Читали вы роман Лескова "Некуда"?

Помните, там есть русский революционер,- не помню, как переделана его фамилия - он еще возбуждает почти всеобщее отвращение, особенно в женщинах? Ну так это действительное лицо: некто Ничипоренко. Ничипоренко этот, когда я уезжал из России, въезжал в нее и вез с собою портфель с прокламациями, письмами и целым списком агитаторов. На границе, на дебаркадере, что-то ему показалось, чего-то он струсил, бросил этот портфель просто под лавку, сам сел поскорее в вагон и укатил в Малороссию. Портфель этот нашли, отыскали его самого, арестовали, и арестовали всех по письмам и списку. Между прочим в одном письме было сказано, что известный писатель Тургенев взялся передать в Россию прокламации, инструкции и пр., и мой чемодан отыскали. А я сижу себе спокойно в Париже, ничего не подозреваю.

В одно прекрасное утро будят меня, говорят - какой-то чиновник из посольства меня спрашивает. Выхожу, вижу - канцелярская фигура. Вынимает он бумагу, развертывает, откашливается и, знаете, этим громким русско-чиновничьим голосом читает. Приказывается мне нимало не медля явиться в Петербург для объяснений, иначе именье мое конфискуется и т. д. - все последствия. Я изумился, взволновался, чиновника выпроводил, а сам прямо к посланнику. Я его лично знаю.- Так и так - говорю.- Что мне делать? "Что делать? Ехать, конечно",- и стал он меня успокаивать, уверять, что это пустяки.- Пустяки ли, нет ли,- говорю,- а я не поеду.- Он так и подпрыгнул: "Как не поедете?" - Так не поеду. Очень вероятно, что все это кончится вздором, но я старик, больной: пока я оправдаюсь, меня там затаскают.- Пробовал он меня урезонить, я стоял на своем. Наконец, он придумал: "Вот что: я знаю, что государь вас любит как писателя. Напишите прямо к нему совершенно откровенно".- Пожалуй, только я к царям писать не умею.- Велел он сочинить послание у себя в канцелярии; приносят мне, чтоб я подписал своей рукой. Читаю: "припадаю униженно к стопам вашего величества..." и т. п. Еду опять к посланику: - Такого письма не подпишу; а сам все-таки сочинить не умею.

Наконец, кое-как сочинил я сам, - отправили...

(И. Тургенев). Воспоминания Н. А. Островской.

Меня... Третье отделение требует в Россию, с обычной угрозой конфискации и т. д. в случае неповиновения... Я отвечал письмом государю, в котором прошу его выслать мне допросные пункты: если они удовлетворятся моими ответами - тем лучше, если нет - я не поеду.

Письмо И. Тургенева - А. Герцену (147).

Ясно было, что вне бумажных формальностей Тургенева не ожидало ничего худого. И все-таки он очень смутился и встревожился, так что своею криминальною мнительностью, казалось, превзошел свою мнительность санитарную. Особенно удручал его слух о предстоящем вызове в Петербург. Приходилось утешать его и ободрять, доказывая, что из ничего - ничего и выйти не может, кроме неожиданной прогулки в Северную Пальмиру...

Успокоился Иван Сергеевич лишь по получении через посольство извещения, что государь благосклонно, приняв его всеподданнейшее прошение, соизволил на невызов его и на снятие с него в Париже показаний по доставленным сюда вопросным пунктам, - ответ на которые отсюда и был послан.

Н. Щербань. Тридцать два письма.

(Ответ Тургенева на опросные пункты Сената). Я, дворянин, Тульской губернии, отставной коллежский секретарь, называюсь Иван Сергеев Тургенев, имею от роду 44 года, живу теперь в Париже, rue de Rivoli, 210, исповедую православную веру, был у исповеди и причастии в Петербурге, в Москве и в деревне, находился около двух лет на службе в канцелярии министра внутренних дел при графе Перовском, не получил на службе ни знаков отличия ни выговоров; за мною недвижимое имение, населенное 1900 крестьянами. Я женат не был, но имею дочь, которой теперь 21-й год...

С Герценом и Огаревым я познакомился в Москве около 1842 г.; с Бакуниным я познакомился еще ранее, а именно в 1840 г., в Берлине. В то время мы оба занимались изучением философии и, прожив в одном доме, почти в одной комнате, около года, не рассуждали о политических вопросах, считая их делом посторонним и второстепенным. После этого я потерял его из виду, встречался с ним изредка за границей, а в 1848 г. в Париже, во время февральской революции, в которой он играл некоторую роль,- не был у него ни разу и видел его только однажды на улице. Дальнейшая его участь известна; увиделся с ним снова в мае месяце прошлого (1862) года в Лондоне, куда ездил на три дня. Я никогда не разделял его образа мыслей и не участвовал ни прямо ни косвенно ни в одном из его предприятий.

С Огаревым никогда не был близок и мало говорил с ним. Герцена я знал хорошо и находился с ним в приятельских отношениях. Я долгое время не прерывал с ним связи, хотя Знал, что он действует против правительства; нечего прибавлять, что я не принимал никакого участия в этих действиях, будучи, по самому существу своему, врагом всего, что походит на заговор и т. п. Но сознаю необходимость объяснить мои сношения с ним - начну сначала.

Я познакомился с Герценом, как уже сказано, в сороковых годах... В России до 1846 г. я виделся с Герценом весьма редко: я только-что начинал свое литературное поприще, и вопросы чисто политические занимали меня мало. Я встретился с ним в Париже, в самый разгар 1848 г. Зрелище, представляемое тогда Европой, сильно потрясло меня, но и тут я оставался только зрителем поднявшейся бури, да и сам Герцен находился тогда как бы в бездействии: о пропаганде, о влиянии на русскую публику не было и речи... но, возвращаясь в Россию весной 1850 г., я оставлял его политическим писателем, чем-то средним между теоретиком и скептиком, но уже никак не пропагандистом, не проповедником социализма и восстания у нас. Шесть лет, проведенных мною в России, окончательно решили мою судьбу: я сделался писателем, и больше ничем. Я понял, что я призван, по мере сил своих, действовать гласно, действовать словом и образами, и я постоянно трудился на этом поприще, быть может не без пользы. Когда, в 1856 г., я снова приехал за границу,- в Лондоне уже второй год издавался "Колокол", но Герцен все еще не вступал безвозвратно на дорогу, которая "окончательно" привела его к одиночеству, в котором он теперь находится, к полному разъединению со всеми его бывшими друзьями. Он тогда еще только отрицал и обличал: отрицание его было резкое, часто необдуманное, обличение часто несправедливое, но он в душе своей еще верил в возможность правильной и спокойной будущности для России, скорбел о том, что он считал ошибками правительства, радовался его успехам. Я увидел его в Лондоне, и хотя я уже тогда чувствовал, какая глубокая черта меня от него отделяла, однако я не признавал ни необходимым ни даже полезным прекратить с ним сношения, несмотря на то, что эти сношения часто выражались в одних спорах. Герцен все-таки был представителем известных сил и направлений русской жизни, русского ума. Но время шло, и все стало изменяться. Теряя более и более понимание действительных нужд и потребностей России, которой он, впрочем, никогда хорошо не знал, увлекаясь более и более старыми предубеждениями и новыми страстями, враждуя с правительством даже в таком святом деле, каково было освобождение крестьян, подчинившись, наконец, тем самым учениям, от которых здравый смысл отводил его некогда, - Герцен перестал отрицать и начал проповедывать преувеличенно, шумно, как обыкновенно проповедуют скептики, решившие сделаться фанатиками. Реже и реже видаясь с ним в течение последних семи лет (с осени 1860 г. до нынешнего времени я провел с ним всего три дня, в мае месяце прошлого года), я с каждой встречей становился ему более чуждым... В мае месяце прошлого года я видел Герцена в последний раз (он тогда уже прочел "Отцы и дети"), и наши личные сношения прекратились... Мнение его обо мне как об охладевшем эпикурейце и человеке отсталом и отжившем выразилось в письмах, озаглавленных: "Концы и начала". Я ему отвечал с беспощадною искренностью ... Теперь все это стало для меня невозвратным прошедшим.

Я объяснился с полною откровенностью,- что же мне еще остается ответить? Если одни сношения, какого бы рода они ни были, с политическим преступником, с изгнанником считаются преступлением в глазах правительства, то я виноват, и меня следует наказать. Но я надеюсь, что судьи мои до произнесения приговора примут в соображение то обстоятельство, что я был представителем события, совершившегося над целым поколением, - события, которому само правительство не может не сочувствовать, а именно: отрезвления и успокоения умов, происходящего от удовлетворения законных требований; я надеюсь, что мои судьи вспомнят, что сношения, в которых меня обвиняют, носили в последние годы характер полемики, борьбы и что заслуга борьбы с направлением, вредным для государства, не уменьшается от того, что эта борьба и независима и бескорыстна.

М. Лемке. Очерки освободительного движения.

Мое дело, кажется, благополучно окончилось. Мне прислали сюда запросы весьма маловажные, я немедленно ответил, и теперь, я думаю, все сдано в архив.

Письмо И. Тургенева - А. Фету (242).

Мы думали было праздновать свадьбу m-elle Pauline, все уже было почти кончено, как дело разладилось вследствие необыкновенной жажды к деньгам, высказанной претендентом.

Письмо В. Боткина - А. Фету (242).

Виардо, со всей своей семьей, решился уже оставить столицу, пока она будет служить местопребыванием Наполеона III, и Тургенев, конечно, не пожелал остаться один, без друзей, в Париже, где он жил уже несколько лет. После прощального представления, которое м-me Виардо дала в "Theatre Lirique"... все они уехали из Парижа, чтобы поселиться отныне в "Thiergartentahb близ Баден-Бадена.

Л. Пич. Воспоминание.

В конце апреля [1863 г.] Тургенев отправился в Баден, куда переехала на жительство семья Виардо и где Иван Сергеевич с тех пор постоянно оставался при ней до 1870 г., наведываясь в Париж сравнительно редко.

Н. Щербань. Тридцать два письма.

- Разоряет меня мой Иван! - жаловался старик [дядя Тургенева - его управляющий]: вы знаете: кажется, он не дурак и добрый человек, а ничего я в голове его не пойму. Кто у них там в Бадене третье-то лицо? И все: "пришли да пришли денег". А вы сами знаете, где их по теперешним временам взять?

А. Фет. Мои воспоминания, ч. I.

(13 мая 1863 г.). Я начал переписывать вещь - право не знаю, как назвать ее - во всяком случае не повесть - скорее фантазию, под заглавием "Призраки".

Письмо И. Тургенева - Ф. Достоевскому (75).

В Бадене видел Тургенева. И я был у него два раза и он был у меня... Он хандрит, хотя уже выздоровел с помощью Бадена. Живет с своей дочерью. Рассказывал мне все свои нравственные муки и сомнения. Сомнения философские, перешедшие в живое. Отчасти фат... Давал мне читать "Призраки", а я за игрой не прочел, так и возвратил не прочтя.

Письмо Ф. Достоевского - брату (74).

"Призраки" произошли случайно. У меня набрался ряд картин, эскизов, пейзажей. Сперва я хотел сделать картинную галерею, по которой проходит художник, рассматривая отдельные картины, но выходило сухо. Поэтому я выбрал ту форму, в которой и появились "Призраки".

(И. Тургенев). А. Половцев. Воспоминания.

Что касается до фантазии ["Призраки"], то я даже дрогнул, прочтя слово "автобиография", и невольно подумал, что когда у доброго легавого пса нос чуток, то ни один тетерев от него не укроется.

Письмо И. Тургенева - П. Анненкову (8).

Анненков, наконец, прочел мне твои "Призраки". Они оставили во мне какое-то смутное впечатление. Я не говорю о прелести описания и картин, о воздушности колорита,- но эта летающая Иллис - что она? Тут кроется какая-то аллегория,- но эта аллегория остается неразгаданной и производит то, что впечатление целого сводится не то на диссонанс, не то на неразрешенный аккорд какого-то смутного тона. Очевидно, что эта аллегория чего-то внутреннего, личного, тяжелого, глубокого и неразрешенного.

Письмо В. Боткина - И. Тургеневу (75).

Не довольствуясь вышеозначенными письменными ответами Тургенева и признавая необходимую личную его явку в суд, между прочим и для очной ставки с некоторыми из обвиняемых, Сенат объявил об этом Тургеневу по его жительству в Париже, назначив при этом ему сроком явки в Петербург, согласно выраженному самим Тургеневым ходатайству,- ноябрь месяц 1863 г.

Тургенев, однако, и в этот срок за болезнью прибыть из-за границы не мог.

А. Безродный. И. С. Тургенев.

Ошибочно было бы заключать... будто он и тогда опять особенно тревожился перспективою своей вынужденной поездки в Петербург по "своему политическому делу". Напротив, он уже был так убежден в его благополучном исходе, что именно за два дня до этого письма, при свидании 29 ноября, шутил над своим "казусом", весело изображая, как его "заключат по приезде в узы"; как Боткин будет "хныкать", его (Тургенева) дамы - плакать, "Современник" намекать между строк на "всегдашнюю к нему близость"; как он напишет в подражание Достоевскому - "Сырое помещение" или Сильвио Педдико - "И моя темница"*; как Виардо ее переведет, Европа прочтет, но не возбудит дипломатического заступничества; как потом "его дамы" передадут ему стальную пилочку в вязаном шарфе, и он спасется бегством.

* (Тургенев имеет в виду "Записки из мертвого дома" Достоевского и "Моя темница" ("Le mie prigioni") Сильвио Пеллико, известного итальянского писателя, заключенного в тюрьму за сношения с карбонариями и пробывшего в заточении около 10 лет.)

Н. Щербань. Тридцать два письма.

В январе месяце 1864 г. состояние здоровья Тургенева позволило ему, наконец, приехать в Петербург. 7 января он явился в присутствие Сената, где выслушал высочайшее его императорского величества повеление о предании его суду Сената.

А. Безродный. И. С. Тургенев.

Тургеневу дали возможность заранее ознакомиться с теми вопросами, которые ему будут предложены, и с показаниями о нем. "И я,- рассказывал Тургенев,- читая эти показания и объяснения, так часто слышал в них тот "заячий крик", который так хорошо знаком нам, охотникам".

Г. Лопатин. Воспоминания.

Привели меня в большую залу. Большой стол, на столе зерцало, кругом сидят генералы и все знакомые. Говорят они мне: "извините, Иван Сергеевич, посадить мы вас не можем". Сделали мне несколько пустых вопросов, препроводили в отдельную комнату, посадили, положили предо мною толстую переплетенную тетрадь. "Видите,- говорят,- тут в нескольких местах заложено бумажками. Где заложено, там дело вас касается. Просим вас письменно ответить на вопросы" Ушли. Вопросы оказались вот в каком роде: "С кем, где, при каких обстоятельствах вы были знакомы? Знаете ли вы политического преступника Герцена? Есть ли у вас его портрет?" и т.д. Я отвечал: "Если бы всю эту тетрадь исписать вдоль и поперек, то не достало бы места, чтобы поместить одни имена всех тех, кого я знал в жизни, и потому отвечать на вопрос о моих знакомых нет для меня физической возможности; Герцена я не только знал, но был с ним дружен; портретов его у меня не один, а несколько" ...

Дело мое кончилось ничем. И вот с тех пор в известных кружках начались обо мне сплетни: не даром, дескать, меня не упекли, должно быть я на кого-нибудь донес.

(И. Тургенев). Воспоминания Н. А. Островской.

Корреспондент наш говорит об одной седовласой Магдалине (мужеского рода), писавшей государю, что она лишилась сна и аппетита, покоя, белых волос и зубов, мучась, что государь еще не знает о постигнувшем ее раскаянии, в силу которого "она прервала все связи с друзьями юности".

"Колокол" № 177, 1864 г.

Об Иване Тургеневе я слышал: он уже очистился на допросе и может уехать, но нездоров.

Письмо Я. Грота - П. Плетневу (143).

Ничего не скрывая, я не только не оскорбил никого из друзей своих, но и не думал от них отрекаться: я бы почел это недостойным самого себя.

Письмо И. Тургенева - А. Герцену (147).

28 января состоялось постановление Сената о разрешении Тургеневу выехать за границу, с отобранием от него подписки, что он, в случае требования Сената, должен в оный немедленно явиться, а 1 июня 1864 г., Правительствующий сенат, рассмотрев самое дело, по отношению к Тургеневу нашел: прикосновенность Тургенева к настоящему делу состоит в следующем: один из вышепоименованных подсудимых, Налбандов, показал, что Бакунин просил его сообщить Тургеневу, проживающему в Париже, чтобы он принял участие в жене его, касательно выписки ее из Иркутска в Тверскую губернию, а по приезде в Петербург он, по просьбе Тургенева, дал на его счет жене брата Бакунина 300 рублей серебром, в чем и взял с Тургенева расписку, которая находится при деле. Участие Тургенева в упомянутом деле Бакунина видно и из письма Бакунина к невестке его, жене брата, Наталье, привезенного Ветошниковым, в коем Бакунин уведомляет ее, что Тургенев хотел прислать 500 рублей серебром на тот же предмет. Другой подсудимый по делу сему, Ничипоренко, показал, что в Париже получил он от изгнанника Герцена записку с приложением письма к Серно-Соловьевичу и несколько десятков экземпляров перепечаток из "Колокола" о деньгах для русских. Письмо и часть перепечаток он отдал Тургеневу, отъезжавшему тогда из Парижа, для передачи Серно-Соловьевичу. Против сих обстоятельств Тургенев объяснил, что, действительно, он по просьбе Бакунина принимал участие в пересылке жены его из Иркутска в Тверскую губернию, и данную ему Ничипоренком посылку к Серно-Соловьевичу, по приезде в Петербург, отдал в магазине Серно-Соловьевича, не зная содержания оной. В преступных же замыслах Герцена, Огарева и Бакунина против русского правительства он никакого участия не принимал и не сочувствовал идеям их, в доказательство чего представил извлечения из писем их, засвидетельствованные в верности посольством нашим в Париже, из коих видно, что Герцен и Огарев укоряли Тургенева в том, что он не сочувствует идеям их и не принадлежит к их лагерю. При таких обстоятельствах дела Тургенев, по совершенной невинности его, должен быть от всякой по настоящему делу ответственности освобожден. В виду вышеизложенного Сенат определил: коллежского секретаря Ивана Сергеева Тургенева, хотя бывшего в переписке с пропагандистами, но в участии с ними в преступных замыслах их не сознавшегося и собственными письмами их свою невиновность доказавшего, от всякой по настоящему делу ответственности освободить.

А. Безродный. И. С. Тургенев.

Новая полурыбица в русской литературе.

 Жил на свете рыцарь модный,
 Литератор не простой,
 С виду милый, благородный,
 Духом робкий и пустой. 

 Он имел одно видение,
 Ум смутившее ему,
 Что к свободе направление
 Поведет его в тюрьму. 

 Но таланта дар отличный
 Да Белинского слова
 От падения нрав тряпичный
 Охраняли в нем сперва. 

 И в пустыне скверно-людной
 Он сберег сердечный жар.
 Он возвысил лик народный,
 Заклеймил позором бар. 

 Но в минуту раздражения
 Самолюбьицем пустым
 Молодого поколения
 Стал врагом он мелочным. 

 Но, тревожась о пощаде,-
 Сам к царю он написал.
 Что он, преданности ради,
 Связи дружбы разорвал. 

 И, холопам подражая,
 Он представился царю;
 Царь сказал ему кивая:
 "Очень вас благодарю". 

 И прием хоть был отраден,
 Но художник со стыда
 Скрылся сразу в Баден-Баден,
 Словно призрак, без следа.

Н. Огарев. Стихотворения, т. I.

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"

Рейтинг@Mail.ru