[ Иван Сергеевич Тургенев | Сайты о поэтах и писателях ]





предыдущая главасодержаниеследующая глава

I

За два года до его приезда из первого путешествия за границу (1840 г.) с целью образования - о нем были уже слухи в Москве и Петербурге. Знали, что он находился при отъезде своем в 1838 году на том самом пароходе, который сгорел у мекленбургских берегов, что он вместе с другими искал спасения на лодках, перевозивших пассажиров на малогостеприимную землю этой германской окраины. Рассказывали тогда, со слов свидетелей общего бедствия, что он потерял голову от страха, волновался через меру на пароходе, взывал к любимой матери и извещал товарищей несчастия, что он богатый сын вдовы, хотя их было двое у нее, и должен быть для нее сохранен1. Слухам этим верили, так как он был крайне молод в то время (двадцати лет). Даже и позднее Грановский, заставший его в Берлине, рассказывал еще, что он находил его с приставленным к нему крепостным дядькой за очень невинным занятием - игрой в карточные солдатики, которых они поочередно опрокидывали друг у друга2. При появлении его в России ожидали встретить доморощенного барчонка, по которому немецкое образование прошло, обделав его наружно и не тронув внутреннего содержания, и нашли полного студента-бурша, замечательно развитого, но с презрением к окружающему миру, с заносчивым словом и романтическим преувеличением кой-каких ощущений и малого своего опыта. Люди Москвы и Петербурга должны были привыкать к нему, и отзывы их поражают на первых порах печальным единодушием3. Образец гуманности, Николай Владимирович Станкевич, хорошо знавший Тургенева в Берлине, предостерегал своих приятелей в Москве не судить о нем по первому впечатлению. Он соглашался, что Тургенев неловок, мешковат физически и психически, часто досаден, но он подметил в нем признаки ума и даровитости, которые способны обновлять людей4. Герцен был проще, неумолимее и несправедливее. Он познакомился с ним в Петербурге (1840 г.), перед второй ссылкой своей и через посредство Белинского. Отзыв его может быть выражен в немногих словах: пускай, мол, Белинский занимается книгами и книжонками и не вмешивается в оценку людей - тут он ничего не смыслит*5. Дело в том, что и к Герцену, как ко всем другим, Тургенев явился с непомерным доверием к самому себе, которое позволяло ему высказывать в виде несомненных истин всякие измышления, приходящие в голову. Качество это заслоняло покамест все таившееся в глубине его души и составлявшее впоследствии прелесть его бесед с окружающими.

1 (См. об этом коммент. 5 на с. 432. "Слухи всюду доходят, - писала огорченная В. П. Тургенева сыну вскоре же после этого события, - и мне уже многие говорили, к большому моему неудовольствию... Ce gros monsieur Tourgueneff qui se lamentoit tant, qui disoit mourir si jeune <Толстый господин Тургенев так причитал, все говорил: Умереть таким молодым (фр.)>... Там дамы были, матери семейств. Почему же о тебе рассказывают? Что ты gros monsieur - не твоя вина, но! что ты струсил, когда другие в тогдашнем страхе могли заметить... Это оставило на тебе пятно ежели не бесчестное, то ридикюльное. Согласись..." (Тург, сб., Пгр., 1915, с. 33))

2 (См. об этом: И. С. Тургенев. Собр. соч., т. XI. М., 1931, с. 602 - 603; см. также в т. 2 наст. изд. воспоминания Н. В. Щербаня)

3 (В самом начале сороковых годов Тургеневу сопутствует репутация светского молодого человека. В "Мемориале" Тургенева есть запись 1842 г., подтверждающая впечатление современников: "Я лев. Ховрина, Блохина, Елагина, Самарины" (ЛН, т. 73, кн. первая, с. 343). В это время молодой Тургенев - усердный посетитель модных гостиных и салонов, таких, например, как известный тогда литературный салон А. П. Елагиной. Интересные воспоминания, рисующие облик Тургенева сороковых годов, оставил В. А. Панаев: "Помню, как теперь, что я увидал Тургенева у Ив. Ив. <Панаева>, первый раз приехавшим после светских визитов и одетым в синий фрак с золотыми пуговицами, изображающими львиные головы, в светлых клетчатых панталонах, в белом жилете и в цветном галстуке... Вообще в Тургеневе заметна была еще тогда ходульность, а также замечалось желание рисоваться, отсутствие искреннего жара и, тем более, пыла..." Но за всем этим внешним, отзывающимся "позой", мемуарист прозорливо увидел и естественную дань эпохе. "В то время и Евгений Онегин Пушкина служил образцом для молодых людей, находившихся в условиях, подобных тем, в которых находился Тургенев, - пишет В. А. Панаев, - и потому весьма натурально, что он желал походить на героя пушкинской поэмы. Многие старались ломать из себя Онегиных, но они являлись по преимуществу карикатурными, чего никак нельзя было приписать Тургеневу. В нем было столько общего по всем условиям с Онегиным, что его можно было признать за родного брата пушкинского героя" ("Русская старина", 1901 № 9, с. 485). Тургенев не любил этот "онегинский" период своей жизни; о себе в роли "светского льва" он вспоминал впоследствии с искренним и нескрываемым раздражением)

4 (С Н. В. Станкевичем Тургенев познакомился в 1833 г. в Московском университете. Затем они вновь встретились в 1838 г. Тургенев писал: "Во время моего пребывания в Берлине я не добился доверенности или расположения Станкевича" (Тургенев, Соч., т. VI, с. 391). Они сблизились лишь в 1840 г., в последние месяцы жизни Станкевича в Риме. Дружба с молодым философом оставила глубокий след в жизни Тургенева. По словам писателя, Станкевич, сам того не замечая, увлекал людей "вслед за собою в область идеала". Станкевича притягивала щедрая одаренность Тургенева, его доступная всему прекрасному поэтическая натура. Свидетельство Анненкова особенно ценно в том смысле, что оно дает нам право утверждать: Станкевич был первый, проницательно увидевший в юном Тургеневе черты редкой "даровитости", способной "обновлять людей")

5 (Время знакомства Герцена с Тургеневым Анненков называет не точно. Тургенев познакомился с Герценом скорее всего в конце февраля 1844 г. (см. "Летопись жизни и творчества А. И. Герцена", "Наука", М., 1974). Первое впечатление Герцена о Тургеневе было действительно неблагоприятным: он казался Герцену "Хлестаковым, образованным и умным, внешней натурой" (Герцен, т. XXII, с. 176))

* (Места эти не попали в опубликованную переписку обоих авторов. По отсутствию материалов нельзя восстановить их дословно и теперь. (Примеч. П. В. Анненкова))

Удивительно, что он только малой частию был виноват в упреках, которые ему делали. Богато наделенный природою даром фантазии, воображения, вымысла, он по молодости лет не умел с ними справиться и позволил им сделаться своими врагами, вместо того чтобы держать их в качестве своих слуг1. Едва возникали в течение разговора представление или образ, как можно было видеть Тургенева, предъявляющего на них права хозяина, овладевающего ими, становящегося в центре рассказа и притягивающего все его нити к самому себе. При первом намеке на какую-либо тему в уме его возникала масса аналогических примеров, которыми он и подменивал главный возникший вопрос. Большая часть его слушателей - а у него их всегда было много - позабывали дело, с которого начиналась речь, и отдавались удовольствию слушать волшебную сказку, любоваться развитием непродуманного, бессознательного творчества, удерживая при этом наиболее смелые, яркие и поразительные черты фантастической работы. Было что-то наивно-детское, ребячески-прелестное в образе человека, так полно отдававшего себя в ежедневное безусловное обладание мечты и выдумки, но в конце концов из такого воззрения на Тургенева возникло общее мнение о нем как о человеке, никогда не имеющем в своем распоряжении искреннего слова и чувства и делающегося занимательным и интересным только с той минуты, когда выходит заведомо из истины и реального мира. Никто, конечно, не смешивал его с Хлестаковым, простейшим типом лжи, только что созданным тогда, который употребляет ложь как средство обмануть себя и других относительно своей ничтожности. Поэтическая ложь Тургенева обнаруживала большие сведения и часто касалась таких вопросов, которые были даже неизвестны многим из ожесточенных его критиков. Цели юного Тургенева были ясны: они имели в виду произведение литературногоэффекта и достижение репутации оригинальности. В этом заключается и ключ к их правильному пониманию.

1 (Дар импровизации, фантазии, свойственный Тургеневу, нередко превратно воспринимался современниками - одними как сознательная, порою далеко не бескорыстная наклонность к преувеличению (см., например, в наст. т. воспоминания А. Я. Панаевой), другими как "нарушение нравственных приличий" (Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Москва сороковых годов. М., 1929, с. 136 - 137). Почти в тех же самых "грехах" обвинял молодого Тургенева его другой современник - Е М. Феоктистов. "Вообще он, - утверждал мемуарист, - никогда не довольствовался передачей чего бы то ни было, как оно действительно происходило, а считал необходимым всякий факт возвести в перл создания, изукрасить его ради эффекта порядочною примесью вымысла, и этим приемом не брезгал, даже изображая портрет своей матери..." (Е. М. Феоктистов. За кулисами политики и литературы. М., 1929, с. 12 - 13))

Самым позорным состоянием, в какое может попасть смертный, считал он в то время то состояние, когда человек походит на других. Он спасался от этой страшной участи, навязывая себе невозможные качества и особенности, даже пороки, лишь бы только они способствовали к его отличию от окружающих. Он усвоивал своей физиономии черты, не вязавшиеся с ее добродушным, почти нежным выражением. Конечно, он никого не обманывал надолго, да и сам позабывал скоро черты, которые себе приписывал. Случалось, что он изумлялся собственным словам и относил их к клевете, когда их повторяли перед ним по прошествии некоторого времени. Так он называл клеветой свое заявление, будто перед великими произведениями искусства, живописи, скульптуры, музыки он чувствует зуд под коленами и ощущает, как икры его ног обращаются в треугольники, - однако же заявление было сделано. Конечно, не стоило бы и упоминать об этой шутке, если бы из массы подобных шуток и преувеличений не слагался в публике образ молодого Тургенева, который держался гораздо долее, чем было нужно, и существовал даже и тогда, когда оригинал уже нисколько не походил на то, что о нем думали.

Рис. 15. Н. А. Тучкова-Огарева. Фотография 1870-х годов
Рис. 15. Н. А. Тучкова-Огарева. Фотография 1870-х годов

Замечательно, что в произведениях той эпохи, большею частию стихотворных отрывках, Тургенев не обнаруживал ни малейших признаков фальши. Они писались им добросовестно и поражают доселе выражением искреннего чувства и той внутренней правдой мысли и ощущения, которой он научился у Пушкина. Тургенев начал рано свою писательскую карьеру; если не считать драму "Стено", написанную им еще на студенческой скамье (он кончил курс в Петербургском университете в 1837 году), и рецензию на книгу Ап. Муравьева "Путешествие по святым местам русским", в старом "Современнике" Плетнева, 1838 года, где напечатано было и первое стихотворное его произведение "Старый дуб", то придется указать на "Отечественные записки", на страницах которых с 1841 по 1846 год помещено множество его стихотворных пьес за подписью Т. Л., которые представляли инициалы соединенных фамилий его отца и матери - Тургенев-Лутовинов1. Затем он перешел в новый "Современник" Панаева и Некрасова, в издании которого принимал, как увидим, горячее участие и продолжал в нем печатать свои стихотворения с 1847 года вплоть до 1860 года2. Все эти произведения носят несомненные признаки таланта и уже возвещали недюжинного писателя, который только ждал благоприятной минуты, чтобы высказать все свое содержание. Минута не заставила себя ждать. Из всех ранних его созданий замечены были публикой только два, вышедшие отдельно: "Параша", стихотворная повесть 1843 года, и "Разговор" - тоже в стихах, 1845 года. Мастерской рассказ далеко не затейливого происшествия в "Параше" и свободное, ироническое отношение к действующим ее лицам имели так много свежести и молодого здорового чувства, что обратили на себя общее внимание. Между прочим, "Параша" представила случай Белинскому высказать свою проницательность. "Что мне за дело до промахов и излишеств Тургенева, - говаривал он, - Тургенев написал "Парашу": пустые люди таких вещей не пишут"3. Что касается до "Разговора", то дидактический, поучительный тон его подсказан был Тургеневу учением, которому он служил тогда горячим, хотя и не очень последовательным адептом, будто чистое творчество достигло с Пушкиным такого совершенства на Руси и такого повсеместного распространения, что ему предстоит потесниться немного и дать дорогу произведениям мыслящей способности, философско-политического созерцания. Тема встретила, однако же, горячую оппозицию в московской Журналистике4, но начавшаяся полемика прекратилась, когда через два года по напечатании "Разговора" явилась первая глава из "Записок охотника" ("Хорь и Калиныч") в "Современнике" Панаева 1847 года и показала писателя нашего опять в новом свете, упрочив за ним почетное и славное имя в литературе, которое уже не могло быть забрасываемо грязью при помощи слухов или под предлогом критики5.

1 (Драматическая поэма "Стено", написанная в 1834 г., не публиковалась при жизни 1ургепева. Рецензия на книгу Муравьева была напечатана в "Журнале министерства народного просвещения" (1830, № 8). В 1838 г. в "Современнике" Плетнева появились стихотворения "Вечер" (№ 1), "К Венере Медицейской" (№ 4) с подписью "- - -въ". За подписью "Т. Л." в "Отечественных записках" 1841 - 1843 гг. были впервые опубликованы стихотворения "Старый помещик", "Нева", "Человек, каких много", одобренные Белинским)

2 (Анненков не точен. После цикла стихотворений, объединенных под названием "Деревня", который был опубликован в первом номере "Современника" за 1847 г., Тургенев перестал выступать в печати как поэт)

3 (Белинский не раз с одобрением отзывался о "Параше": в рецензии, посвященной поэме ("Отечественные записки", 1843, № 5), в обзорной статье "Русская литература в 1843 году" и в письмах к самому Тургеневу (Белинский, т. VIII, с. 65; т. XII, с. 168))

4 (Поэма "Разговор" создавалась в атмосфере горячих философских и литературных споров, которые велись между Белинским и Тургеневым в 1843 - 1844 гг. главным образом на тему о взаимоотношениях личности и общества. "Разговор" был написан летом 1844 г. в Парголове и вышел отдельным изданием в 1845 г. (Существует предположение, что под тремя звездочками посвящения скрыто имя Белинского - см. Тургенев, Соч., т. I, с. 534.) Поэма, написанная в традициях высокой гражданской Лирики Лермонтова, утверждавшая героическое начало в жизни, сильную свободолюбивую человеческую личность, вызвала споры в литературных кругах. Резко и недоброжелательно выступил славянофильский журнал "Москвитянин", усмотревший в поэме нигилистическое отношение к традициям прошлого, "какое-то спокойное отрицание древней жизни предков", легкомысленное противопоставление личности народу. Автор статьи увидел в тургеневской поэме лишь неудачное подражание Лермонтову ("Москвитянин", 1845, № 2, отд. "Библиография", с. 52 - 53). Напротив, Белинский воспринял "Разговор" как произведение, рожденное современностью: "...Всякий, кто живет и, следовательно, чувствует себя постигнутым болезнию нашего века - апатиею чувства и волн при пожирающей деятельности мысли, - всякий с глубоким вниманием прочтет прекрасный поэтический "Разговор" г. Тургенева и, прочтя его, глубоко, глубоко задумается" (Белинский, т. VIII, с. 599))

5 ("Хорь и Калиныч" был напечатан в первой книжке "Современника" за 1847 г., в отделе "Смесь". Здесь Анненков не совсем точен. Появление "Записок охотника" было встречено недоброжелательно консервативной критикой. В первой книжке "Москвитянина" за 1848 г. в статье С. П. Шевырева Тургенев был назван "копиистом", далеким от поэтического видения жизни)

Во всяком случае, Тургенев нуждался тогда в литературе, почерпая в ней средства для своего существования. С самого начала сороковых годов он уже находился в ссоре с своей матерью, богатой и капризной помещицей Орловской губернии, которая, лишив содержания, предоставила его самому себе. Вплоть до конца его искуса, когда умерла мать (Варвара Петровна Тургенева скончалась в ноябре 1850 года), Тургенев представлял из себя какое-то подобие гордого нищего, хотя и сознававшегося в затруднительности своего положения, но никогда не показывавшего приятелям границ, до которых доходили его лишения. Гонимый нуждою и исполняя настоятельные требования матери, он по прибытии в Россию определился на службу в канцелярию министра внутренних дел, где попал под начальство известного этнографа В. Даля1. Он пробыл тут недолго, потому что начальник его принадлежал к числу прямолинейных особ, которые требуют строгой аккуратности в исполнении обязанностей и уважения не только к своим служебным требованиям, но и к своим капризам... Тургенев невзлюбил начальника - собрата по ремеслу писателя - и скоро вышел в отставку, возвращаясь к старой скудости и к старому исканию эффектов и оригинальности. Чего он тогда не приносил в жертву этому Молоху? Он осмеивал тихие и искренние привязанности, к которым иногда сам приходил искать отдыха и успокоения, глумился над простыми сердечными верованиями, начало и развитие которых, однако же, тщательно разыскивал, примеривал к себе множество ролей и покидал их с отвращением, убедясь, что они казались всем не делом, а гениальничанием и скоро забывались. К этому же времени относится и его сближение с семьей артистки Виардо, - он был ей представлен в 1845 году и нашел у нее сына директора театров, Степана Гедеонова, который по музыкальному и художественному вообще образованию и по серьезной эрудиции был достойный ему соперник. Может статься, чувство соперничества определило и довольно резкий тон критической статьи, написанной Тургеневым в 1846 году по поводу драмы С. Гедеонова "Смерть Ляпунова"2. Но у него были еще в запасе и даровые, беспричинные, совсем не преднамеренные оскорбления, такие, какие может наносить шутя только всемирный ребенок, Weltkind, не обязанный помнить свои обязательства и заниматься тем, что говорит. Он часто ходил тогда на охоту, и раз, возвратившись с отъезжего поля, хвалился количеством побитой им птицы, а в подтверждение своих слов приглашал слушателей отобедать у него на другой день. Слушатели поверили и чудной охоте, и приглашению. На другой день они поднялись в четвертый этаж громадного дома на Стремянной улице, где жил Тургенев (между ними были и грудные больные, с трудом одолевшие его лестницу), и долго стояли перед запертой дверью его квартиры, - до тех пор, пока вышедший человек не известил их как об отсутствии хозяина, так и всяких приготовлений к приему гостей. Тургенев долго смеялся потом, когда ему рассказывали о недоумении и ропоте обманутых гостей, но извинений никому не приносил: все это казалось ему в порядке вещей, и он удерживал за собой право играть доверием людей, не чувствуя, по-видимому, никакой вины на своей совести за проделки подобного рода. Он даже не очень долюбливал тех осторожных господ, которые защищали себя от увлекательности его речи, не доверяли наивному убеждению, с каким он относился к своим иллюзиям, и трезво берегли до конца свое суждение. Он называл их кожаными чемоданами, набитыми сеном, но, однако, сдерживал перед ними свои увлечения. Особенный зуб имел он против существовавших у нас литературных кружков и выразил даже в печати свое осуждение их нетерпимости друг к другу и узкости их воззрений. По причины его негодования на кружки, с корифеями которых он был на дружеской ноге, а с одним из таких кружков (так называемым западническим) разделял и тогда и после основы его учения, следует также искать и в личных отношениях. Кружки эти имели свои правила поведения, свои доктрины жизни, более или менее строгие, за исполнением которых тщательно следили3. Нападая на кружки, Тургенев защищал еще свое право стоять особняком от господствующих течений в обществе, не подчиняться деспотизму принятых условий существования ни в каком их виде и оградить себя от разного вмешательства посторонней силы в дела своей Души, в свободное, независимое цветение своей мысли и фантазии.

1 (Тургенев пробыл на службе в министерстве внутренних дел немногим больше полутора лет - с 8/20 июня 1843 до 9/21 февраля 1845 г. Его непосредственным начальником был В. И. Даль, который руководил Особенной канцелярией. С решением поступить на службу в министерство внутренних дел, возглавлявшееся прогрессивным государственным деятелем Л. А. Перовским, связан важный факт творческой биографии Тургенева: в качестве экзаменационной работы им была написана статья "Несколько замечаний о русском хозяйстве и русском крестьянине" (1842). Министерство внутренних дел занималось в сороковые годы подготовкой крестьянской реформы - и это, видно, привлекло Тургенева, уже тогда мечтавшего об отмене крепостного права (Тургенев, Соч., т. I, с. 629 - 630))

2 (Предположение мемуариста о том, что критический тон выступления Тургенева о драме Гедеонова "Смерть Ляпунова..." вызван чувством соперничества, субъективно. В тургеневской рецензии ("Отечественные записки", 1846, № 8) давалась аргументированная, выдержанная в спокойных тонах критика псевдоромантической ходульной драматургии С. А. Гедеонова)

3 (Анненков несколько односторонне истолковывает отношение Тургенева к литературно-философским кружкам тридцатых - сороковых годов. Мемуарист основывается главным образом на той иронической характеристике, которая дана этим кружкам в рассказе Тургенева "Гамлет Щигровского уезда" (1849). Правда, Анненков не был одинок в своем восприятии тургеневской оценки. "Однажды я сказал Ивану Сергеевичу Тургеневу, - вспоминает в своих мемуарах Б. Н. Чичерин, - что напрасно он в "Гамлете Щигровского уезда" так вооружился против московских кружков... Это были легкие, которыми в то время могла дышать сдавленная со всех сторон русская мысль... Тургенев согласился с моим замечанием" (Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Москва сороковых годов, с. 6). Но Тургенев никогда не отрицал прогрессивного исторического смысла литературно-философских кружков тех лет - своеобразных форумов просветительской русской мысли. В одном из самых обаятельных лиц романа "Рудин", Покорском, современники узнавали черты прекрасной личности Н. В. Станкевича, руководителя философского кружка московской молодежи; Тургенев радовался, прочитав в "Очерках гоголевского периода" Н. Г. Чернышевского теплые строки о кружках тридцатых годов. Но вместе с тем он хорошо видел их слабую сторону: кружковую замкнутость, неестественную изолированность от жизни, полной "иронических, оскорбительных противоречий" (Герцен). Трезвый взгляд Тургенева на кружки тридцатых - сороковых годов разделяли Герцен, М. Е. Салтыков (см., например, его философскую повесть "Противоречия"). "Хуже всего то, - писал Белинский М. Бакунину 9 декабря 1841 г., - что люди кружка делаются чужды для всего, что вне их кружка" (Белинский, т. XII, с. 77))

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-s-turgenev.ru/ "I-S-Turgenev.ru: Иван Сергеевич Тургенев"

Рейтинг@Mail.ru